Слабо.
Но Ли Юн видела, как уголки её губ дрогнули, а на лбу разгладились морщинки.
— Значит, ты всё-таки пытаешься её уберечь.
Он не ответил.
Только склонил голову и едва заметно провёл ладонью по маминому лицу.
— Я не уберёг тебя. Должен был отправить вас раньше.
Она только улыбнулась.
И сказала едва слышно:
— Поздно.
Он не стал спорить.
Но в этот момент девочка больше не слышала их слов.
Она смотрела только на него.
И когда он развернулся, она увидела его лицо.
Без эмоций.
Словно выточенное из белого нефрита — холодное, гладкое, непроницаемое.
Лицо императора. Её отца.
После его ухода, она осталась у мамы, слушая её надрывный кашель. Шёпот слуг. Её собственный голос, поющий, чтобы успокоить ту, кто был центром её мира.
А потом шаги.
Тяжёлые. Не принадлежащие никому из дворцовых женщин. Императорская гвардия. Они схватили девочку и потащили на выход.
— Вы не можете! Я не оставлю маму!
— Твоя мать, — раздался голос, — отсылает тебя.
— Это ложь!
Но её не слушали.
Она царапалась, кусалась, кричала.
Её подхватили и унесли. Она всё ещё слышала мамин кашель.
Но теперь он остался там, позади.
И тогда она закричала ещё громче.
Когда её забросили в седло, она пыталась соскользнуть, но чьи-то руки крепко удерживали.
— Ради своей матери — веди себя достойно.
Она повернулась.
Перед ней стояла женщина в охотничьем кафтане, перехваченном поясом с бронзовыми застёжками. Её тёмные волосы были собраны под головную повязку, а на запястьях были защитные накладки для стрельбы из лука.
Она не выглядела слугой.
И даже не наложницей.
Кто она?
— Ты не имеешь права говорить о ней!
Женщина только кивнула в сторону дороги.
— Скоро поймёшь.
Ли Юн не хотела понимать.
Она не знала, кто эта женщина.
Но возненавидела её с первой секунды.
— Я не поеду!
— Ты поедешь.
Женщина села в седло позади Ли Юн и повернулась к наездникам.
— Трогай.
И её увезли в ночь.
Лошади двигались ровным шагом, колёса повозки тихо скрипели по утрамбованной дороге, которая тянулась лентой через холмы, теряясь в предрассветном тумане. Утренний ветер, ещё прохладный, но уже несущий в себе обещание жары, играл складками дорожного плаща Ли Юн, взъерошивал выбившиеся из-под заколок пряди.
Ли Юн не разговаривала.
За последние несколько дней она перестала кричать, требовать вернуть её обратно, кусаться и царапаться.
Теперь она молчала.
Она сидела в седле — не потому, что хотела, а потому, что каждый раз, когда она соскальзывала на землю, её усаживали обратно.
Она не смотрела на Лянь Чжи.
Но чувствовала её.
Та всегда была рядом, всегда замечала, когда она хотела спешиться, сбежать, свернуть не туда.