Дверь подъезда открылась с полузнакомым писком. Лифт пах тем же освежителем, что и при нас. Квартира 74.
Ключи у меня остались. Он так и не попросил их вернуть. То ли забыл, то ли надеялся, что я приду ночью, когда станет совсем невмоготу.
Я открыла дверь.
Квартира выглядела чужой. Новые шторы, фотографии Моники на холодильнике — в купальнике, в шляпе, с бокалом на фоне моря. Её духи висели в прихожей, тяжёлые, с ноткой ванили.
Мои вещи исчезли. Даже зубная щётка.
Но ноутбуки — два старых «Apple» — лежали в ящике комода. Там, где всегда. Кирилл был предсказуем в своей лени: если вещь не мешала, он не выкидывал её, а просто задвигал подальше.
Я взяла оба, сунула в рюкзак. Вспомнила про внешний диск — он лежал под телевизором. Тоже забрала.
На выходе из спальни я задержалась.
Кровать была заправлена. На тумбочке — две кружки с остатками чая. И книга. Моя книга. Та, что я купила в аэропорту перед последним совместным отпуском. С закладкой на середине.
Он не дочитал.
Или она?
Я сунула книгу в рюкзак. Не по делу. Просто не смогла оставить.
Внизу, в машине, Аскольд не спросил, почему я задержалась на две минуты больше. Просто взял рюкзак, положил на заднее сиденье, завёл двигатель.
— Вы плакали? — спросил он, не глядя.
— Нет.
— Врёте.
— Какая разница?
— Такая, что человек, который плачет над книгой бывшего, сильнее, чем тот, кто делает вид, что ничего не чувствует.
Я отвернулась к окну.
На стекле отражалось его лицо. Без эмоций. Без жалости. Но глаза — эти проклятые серые глаза — смотрели так, будто он знал каждую слезу поимённо.
— Зачем вы это делаете? — спросила я тихо.
— Что именно?
— Помогаете мне. Мешаете Монике. У вас есть свой интерес, но вы могли бы справиться без меня. Без «Клуба». Без всей этой возни.
Он молчал так долго, что я подумала — не ответит.
А потом свернул на парковку у набережной. Заглушил мотор. Повернулся ко мне всем корпусом.
— Я делаю это, Мира, потому что однажды увидел, как Моника разбила чужую семью. И ничего не сделал. Думал, не моё дело. А потом она разбила мою. — Голос сел до шёпота, но не потерял жёсткости. — Я смотрел на неё три года. Смотрел, как она врёт. Как красит губы перед свиданием с ним. Как возвращается с запахом чужого одеколона и называет меня параноиком.
— Почему вы не ушли?
— Потому что я хотел дождаться момента, когда смогу ударить так, чтобы она не встала. — Он усмехнулся. — Звучит как оправдание слабости, да? Но я предпочитаю называть это терпением.
Я смотрела на его руки, сжимающие руль. Костяшки побелели.
— И что изменилось теперь?
— Теперь у меня есть вы. Человек, который ненавидит их не меньше моего. И который может попасть туда, куда я — нет.