Крышу Мирон посоветовал делать двускатную. Поставили стропила, сверху пустили обрешетку из жердей, а уж потом начали крыть соломой. Соломы, по итогу, ушло не меньше сотни снопов.
Сначала ее связывали в длинные, не слишком толстые пучки, потом укладывали в яму с жидкой жирной глиной. За день она пропитывалась как следует. После этого давали ей отлежаться в куче, чтобы стекла лишняя вода, но полностью при этом она высохнуть не успела. На одну только эту возню ушло почитай два дня.
Потом уже укладывали рядами на обрешетку, внахлест, прихлопывая лопатой. Само собой, снизу вверх. Когда крыша подсохла, Мирон притащил специальные грабли с тонкими зубцами, и Проня принялся расчесывать солому, чтобы та легла ровно и гладко.
Свес вышел примерно в пол аршина.
— Не будет свеса — весь труд насмарку, — сказал Мирон.
Когда с крышей покончили, занялись внутренними перегородками, чтобы поделить пространство на денники. Доски туда пустили потолще, дабы лошади копытами не разнесли. Вышло, пожалуй, даже крепче, чем сами стены.
Ясли Мирон сработал заранее, так что поставили их сразу. Железные кольца вбили для привязи, а где таких не нашлось, то приладили веревочные петли. Я рассчитывал позже привезти из Пятигорска нормальные, когда руки до того дойдут.
Ворота сделали широкие, а сбоку малую дверь для людей. Под самым верхом стен прорезали небольшие оконца. Только не друг против друга, а в разнобой, как сказал Мирон, чтоб сквозняка не было.
Когда все наконец было готово, начали заводить наших карачаевских кобыл. Кузька первым шмыгнул внутрь и сразу выбрал денник себе и мамке.
Ванька с Машкой важно шагали следом. Я уж думал, сейчас малец еще и себе рядом денник выпросит.
Мои казачата мои тоже радовались такому преображению нашего хозяйства. Теперь в десяти денниках стояли все лошадки, подаренные купцом Лоскутовым. Еще два, как и было задумано, отвели под хранение сбруи и ежедневной дачи корма.
Работу мы провернули и впрямь большую. Вымотались изрядно, но дело было нужное. Правда, после этой стройки на нашем базу места для других построек почти не осталось, да и нужды особой в них пока не было.
За время стройки был и еще один день, который мне особенно запомнился. Выпал он на десятое июня. С утра мы возились с крышей, подготавливали солому, заканчивали обрешетку.
В какой-то момент Мирон спросил у деда, какое нынче число, чтобы прикинуть по срокам, и тот ответил:
— Десятое июня, кажись.
Я тогда даже замер на миг. Десятое июня было днем рождения в моей прошлой жизни. А следом поднялась и память Гришки: Григорий Прохоров тоже родился десятого июня, только в 1847. Еще в конце прошлого лета, когда я уточнил у деда дату рождения, это совпадение тогда отметил. Потом закрутился и как-то не вспоминал. А тут вот случайно можно сказать всплыло в памяти.