Ранним туманным утром, когда лагерь просыпался под перекличку петухов, тишину всколыхнул истошный бабий крик со стороны изб староверов.
Я выскочил из землянки, на ходу натягивая сапоги. С других сторон туда уже бежали люди.
У крыльца вдовы Татиной, где жила Агафья, толпились бородатые мужики в поддевках. У завалинки на коленях стояла сама вдова, прижимая руки к лицу и голося на одной ноте. Рядом валялись разорванные тушки ее единственного богатства — пяти несушек, которых она чудом сберегла зимой.
Но убитые куры были только началом. На крыше избы лежал вырезанный из дерева восьмиконечный крест. Грязный, обмазанный куриной кровью и золотым песком. И прямо поверх креста, крест-накрест, лежали два знакомых мне предмета: шелковый платок тонкой работы с золотой нитью и серебряный эфес сломанной шашки.
Дурное предчувствие скрутило желудок узлом. Шелковый платок — тот самый, что Гришка дарил Агафье. А сломанный эфес я лично бросил в угол кузницы с неделю тому назад.
— Осквернили! Дьявольское племя, никониане проклятые! — Архип бесцеремонно расталкивал толпу своими широченными плечами. Лицо старосты стало пунцовым от гнева. — Вот она, ваша казачья благодарность! Кровью святой крест мазать, иудино племя!
Толпа собиралась. Гаврила Семенович с ходу попытался навести порядок, что-то втолковывая староверам, но Архип угрожающе поднял над головой тяжелый плотницкий топор.
— Не подходи, ирод! — закричал он, указывая на окровавленный крест топорищем. — Ваших рук дело! Безбожники, думаете, раз мы вас в церковь не пустили, так нужно глумиться над нами да птицу резать⁈
Он пнул сапогом шелковый платок.
— Это Гришки вашего подарок! Он к девке-сироте клинья подбивал, а как от ворот поворот получил, так решил с ней и со всеми нами поквитаться! Выходи, Григорий, коль не трусишь!
Гришка вышел вперед. Лицо у него было белое, как скатерть. Правая рука, все еще забинтованная после чудовищного укуса, висела на перевязи.
— Ты чего мелешь, борода⁈ Я этот платок Агафье подарил, когда церковь только закладывать начали! А кровью мазать и птиц душить — я что, баба полоумная или шаман⁈
— Брешешь, щепотник! Твой платок, твой эфес — ваши казачьи проделки! Мы живыми не дадимся!
Напряжение росло до небес. Кто-то из старообрядцев стал вынимать колья из оград, казаки машинально потянулись к поясам, где висела сталь. Я метнулся в центр, вставая между Архипом и взведенным Гришкой.
— Стойте! Это козни вражьи! — крикнул я, пытаясь пересилить гвалт. — Архип, очнись! Вы же видите, что это лицедейство чье-то! Зачем Григорию приметный платок оставлять, если все остальное втемную сделано⁈ А золото откуда взялось? Казаки его с осени не мыли!