Марьям первая отдёргивает руку и стремительно скрывается в ванной.
Я остаюсь в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствую себя неловким подростком.
Через десять минут дверь открывается. И воздух в моих лёгких просто заканчивается.
Футболка, которая на мне сидит свободно, на ней выглядит совершенно иначе. Мягкая ткань обрисовывает высокую грудь и изгиб гитарной фигуры. Плечи кажутся хрупкими. А шорты… шорты открывают её ноги. Длинные, с плавными, женственными изгибами. Она пахнет моим гелем для душа — кедр и амбра, но на ней этот аромат звучит иначе. Глубже. Интимнее.
Она ловит мой изучающий взгляд, и её щёки заливает краска.
— Мне немного не по размеру, — смущённо произносит она, одёргивая край футболки.
— Нормально, — выдавливаю, чувствуя, как пересохло во рту.
Отчаянно приказываю себе не смотреть на её ноги. Приказ проигнорирован.
— Я лягу в гостиной на диване, — говорит она, быстро проскальзывая мимо.
Инстинктивно протягиваю руку, чтобы её остановить. Сам не знаю зачем. Она замирает, смотрит на мою ладонь, зависшую в воздухе. Я неловко сжимаю пальцы и засовываю руку в карман.
— Тебе точно будет удобно на диване?
— Удобнее, чем в такси в час ночи, — в её голосе проскальзывает тень улыбки. — Не переживай, Хаджиев, я не включу это в счёт за сверхурочные.
Уголок моего рта против воли дёргается вверх.
— Спокойной ночи, Марьям.
— Спокойной ночи.
Ухожу в свою спальню, в свою огромную, холодную кровать. Сон не приходит. Я лежу и вслушиваюсь в новую тишину моего дома. Теперь в ней есть дыхание трёх других людей.
Двадцать три сорок семь.
Резкий, пронзительный детский крик разрывает ночную тишь.
Я срываюсь с кровати одним движением. В голове вспыхивает одно слово: «Он». Угроза. Тимур. В два прыжка я оказываюсь в коридоре, готовый свернуть шею любому, кто посмел нарушить границы моего дома.
Влетаю в гостевую. Амина сидит на своём матрасе, её маленькое тело сотрясается от беззвучных рыданий.
— Мама! Мамочка!
Марьям уже рядом. Она сидит на полу в моей футболке и шортах, крепко обнимает девочку, прижимает её к себе.
— Тише, моя хорошая, тише. Это просто плохой сон. Я здесь.
А я стою на пороге, как истукан. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и острое чувство собственной бесполезности. Я боец, я защитник. Но что, чёрт возьми, делать с детскими кошмарами? Этому не учат на тренировках по вольной борьбе.
Амина не унимается, всхлипывает, зовёт маму.
И тогда Марьям начинает петь, тихо, почти шёпотом, выводя простую тягучую мелодию, от которой что-то болезненно сжимается в груди.
Я застываю на месте, потому что узнаю эту песню.