В себя Иван Андреевич Крюков пришел довольно скоро, но только вот никакой радости от «пробуждения» не испытал: он сидел на холодном металлическом стуле, крепко привязанный веревкой к его спинке, руки позади были скованы наручниками, а липкая лента, заклеившая рот, не позволяла издать ни звука, кроме глухого мычания.
Стараясь не беспокоить пульсирующие от боли виски, Крюков огляделся, но в полумраке, едва разгоняемом тусклыми лампочками под высоким потолком, не разобрал ничего, кроме ржавой металлической стены справа от себя и нескольких бочек наподобие тех, рядом с которыми прохладными зимними ночами любили греться бездомные в Нью-Йорке.
Cудорожно пытаясь сообразить, где находится, как сюда попал и кем были те «славные» бритоголовые ребята, он предпринял неудачную попытку привстать вместе со стулом, и тут же услышал слева от себя гулкие шаги и мужской голос с характерной хрипотцой:
— Куда собрался, петушок? От мясника не убежишь и не улетишь, особенно если лапки скручены и крылышки подрезаны.
Не веря ушам, Иван Андреевич повернул голову, с надеждой вглядываясь в лицо приближающегося мужчины — вдруг все же показалось. И почувствовал, как по спине потек холодный пот, а все внутреннее мужское достоинство, вся крюковская мужественность утекает туда же, куда и пот — в его собственные трусы.
— Вижу, что нашей сегодняшней встречи ты не планировал, — нависнув над пленником, усмехнулся плотный мужчина около пятидесяти лет с седыми висками. Был он под три метра ростом, кулаки — размером с Техас, а зажатый в ладони паяльник — длиной не меньше Амазонки. По крайней мере, объятому ужасом Крюкову показалось именно так.
Профессор сглотнул, дождался, пока «великан» сорвет с его рта — вместе с клоком волос — липкую ленту, и испуганно произнес, стуча зубами:
— До-добрый де-день, Па-павел Богданович.
Павел Богданович Усиков в определенных кругах не зря носил прозвище Мясник из Люберец. Уроженец замечательного подмосковного городка, в молодости Павлуша, как и многие другие юноши, родившиеся в конце шестидесятых, в начале перестройки увлекся модным тогда среди молодежи течением — бодибилдингом, или, по-советски, атлетической гимнастикой. Потом были секции бокса, карате, успешные выступления на любительских соревнованиях, сулившие молодому спортсмену неплохие перспективы. А затем пришли девяностые, и Усиков, «попав под дурное влияние», в составе местной ОПГ стал промышлять рэкетом, ограблениями, разбоями и прочими нехорошими делами, вплоть до жестоких убийств «коммерсов», не желавших платить за «крышу». Именно из-за проснувшейся в некогда хорошем мальчике Павлуше любви к садизму во время пыток он и получил свое прозвище.