Отряд прибавил ходу — но и без дополнительных расчётов стало ясно, что оно настигнет нас задолго до выхода.
Я не стал задаваться вопросами, в духе, как эта махина смогла прорваться через самые узкие участки лабиринта, или как она умудрялась развивать столь бешеную скорость при солидной массе. Анализировать природу амальгамы, порождённой проклятьем нежити, лучше на приличном расстоянии от объекта изучения.
— Бегом к башне! — крикнул я, заметив, что мои спутники слегка замедлились в темп со мной. — Я догоню!
Слегка притормозив и пропуская вперёд основной отряд, я развернулся, высаживая в подобие башки пули Райнигуна, одну за другой. Моё фамильное оружие посредственно работало против чудовищ, состоящих из отдельных «компонентов» — и всё же, оно работало. Каждое попадание вырывало солидный кусок из тела амальгамы, заставляя если не остановиться, то хотя бы замедлиться. Десятки слившихся воедино иссохших тел сгорали без пламени и дыма, оставляя после себя лишь чёрный прах.
Я не считал патроны — и лишь когда вместо очередного выстрела раздался сухой щелчок, перебросил револьвер в левую руку и потянулся за патронташем. Время застыло, и это был подходящий момент, чтобы подумать над дальнейшей тактикой. Вместо этого я перезарядил своё фамильное оружие на лету и продолжил огонь.
Неразумно. Расточительно. Велик шанс остаться с пустой обоймой против почти бесконечного числа врагов, способных на опасные сюрпризы. Но практика всё ещё оставалась единственным способом узнать новые возможности Райнигуна — и не обычная практика с экономией и тщательным подсчётом выстрелов. К этому моменту я успел убедиться, что Полночь ценила ярость, доминацию, и даже некоторую степень безрассудства. Так что нужно сделать, чтобы оружие её хозяина вновь могло уничтожать целые армии ?
БАХ! БАХ-БАХ-БАХ-БАХ! БАХ! Щёлк.
Перезарядка. Я не стал удивляться, что патронташ вновь оказался полон — и второй раз не воспользовался замедлением времени. На меня и на моих друзей всё ещё наступал враг, которого требовалось уничтожить — враг, который испепелялся недостаточно быстро. Теперь я стрелял, почти не целясь, спуская обойму за считанные секунды, и перезаряжаясь так, словно в самом деле мог делать это до бесконечности.
Не знаю, было ли это правдой на самом деле, или просто чем-то, во что мне хотелось верить. Но главное, что в это поверила амальгама, синхронно и без лишних колебаний.
Я продолжал стрелять.
Я стрелял, когда безумное, невозможное чудовище начало разваливаться на части не из-за испепеляющих серебряных пуль, а по своей воле. Я стрелял, когда отдельные куски, зачастую состоящие из двух-трёх слипшихся воедино тел, разворачивались и пытались удрать, но тут же затаптывались собственными сородичами. Я стрелял и стрелял, и стрелял, и стрелял, а затем перезаряжался и стрелял снова, пока всё пространство тоннеля передо мной не заполнил чёрный прах, в котором почти невозможно было различить движения. Орда иссохших мертвецов вспомнила, что такое страх — возможно, впервые за последние тысячелетия.