Алек остановился рядом. Некоторое время он молчал, глядя на экран.
— Это… — его голос прозвучал мягко, почти благоговейно, — … настоящее чудо.
Я чуть повернула голову, уловив выражение его лица — нет ни иронии, ни настороженности. Только искреннее восхищение и что-то ещё, глубоко личное, почти святое.
— У нас на планете дети — это самое ценное, что только может быть, — сказал он после паузы, не отрывая взгляда от экранов. — Их ждут, ради них живут. Даже в семьях, где всё тяжело — ребёнок всегда выше ссор, выше политики, выше личных драм. Его появление — как знак, что жизнь продолжается. Что есть смысл.
Он усмехнулся, но в голосе была нежность.
— Когда я был маленький, старшие рассказывали, что каждый ребёнок приходит в этот мир с крошечной искоркой в сердце — частичкой неба, как они говорили. И только от взрослых зависит, погаснет она или разгорится в огонь. Это было… красиво. И страшно. Потому что, если ты взрослый, ты за неё отвечаешь.
Я посмотрела на изображение, на два почти неразличимых силуэта на экране. Мои. Такие крохотные, но уже живые. Уже — мои.
— Алек, — тихо сказала я, не поднимая взгляда, — пообещай мне кое-что.
Он повернулся ко мне всем телом, и даже не ответив, уже напрягся. Он почувствовал.
— Если я умру… — я сглотнула. — Нет, если не совсем умру… если останусь… только телом. Пустой. Если мой мозг… не выдержит, не вернётся… Если меня не будет, а они будут…
Я обернулась, ища в его взгляде не сочувствие, а понимание.
— Пообещай, что вы извлечёте их. Сохраните. Вырастите в капсулах. Дадите им шанс.
Алек вздрогнул едва заметно. Отвернулся на миг, как будто слова, которые я произнесла, были ножом по его собственным мыслям.
— Не говори так, — прошептал он. — Не сейчас. Не ты.
— А если не я — кто тогда? — Я шагнула ближе. — Я должна знать, что если всё пойдёт по худшему сценарию… они будут в безопасности. Что кто-то позаботится о моих малышах. Даст им жизнь.
— Не проси меня обещать такое, — он покачал головой. — Это значит… признать возможность, что мы тебя потеряем. Я не готов. И никто из нас не готов.
— Я не прошу. Я настаиваю, — в голосе дрожала сталь, даже если руки предательски слабели. — Это не про меня. Это про них. Про тех, кто ни в чём не виноват. Они уже здесь. Уже живут. И им нужно будет больше, чем, возможно, я смогу дать.
Алек стоял молча. Долго. И эта тишина говорила громче любых слов.
— Обещай, — прошептала я. — Пожалуйста.
Он медленно кивнул. Один раз. Как удар сердца.
— Если дойдёт до этого… я сделаю всё, чтобы они выжили. Всё.
Я прикрыла глаза. Не облегчение — скорее, принятие. Мы оба знали, на что я его вынудила. И всё же… внутри что-то стало устойчивее. Тише.