— А если буду? — С надрывом хрипит он.
— Прекрати!
Я пытаюсь вырваться из этих объятий, но даже так, в находясь в инвалидном кресле, Филипп оказывается сильнее меня. Проходит целая минута, почти вечность, пока мне не удается разжать его пальцы. Делаю шаг назад, готовая вот-вот сбежать из комнаты.
— Не делай этого с нами, Римма, — Белый уже не сдерживает истерику. Он говорит так громко, что нас могут услышать. Мне кажется, или я уже слышу, как скрипят половицы в коридоре?
— На кухне тебя ждет Нюра. — Пытаюсь воззвать к его благоразумию. Но бесполезно. Лицо Белого снова скукоживается в болезненной гримасе, будто его одолела отрыжка.
— Анна. Давай, хотя бы имя ей дадим благородное. Нюрой могли бы звать телушку в деревне, но не мою женщину.
— Так ты сам эту женщину выбрал!
— Не правда. Я выбрал способ снять напряжение, где-то даже разгрузил тебя.
— Разгрузил?!
— А что — нет? Или ты не заметила, как стала меньше работать, больше времени проводить с подругами, гулять. Даже командировки, которые тебя тяготели, я переложил на нее. И да, у всего есть своя плата, в нашем случае она оказалась завышенной, согласен. Но все что я делал, делал исключительно для твоего блага.
— Спасибо, благодетель, — я в порыве прижимаю ладони к груди, — а трахал Кузнецову ты тоже ради моего блага?
И снова как по кругу я вижу те же самые гримасы Фила, который не понимает, откуда я набралась таких слов. Наверное, ему даже обидно. Все, что муж вписывал в меня последние десять лет, будто ластиком стерли. И теперь я сама могу сочинять свою историю: говорить неприличные слова, носить джинсы с дырами, есть в кровати, кроша на простыни, слушать непристойную музыку и танцевать еще более непристойные танцы. Теперь я могу жить, счастливо и без него. И этого Белый мне никогда не простит.
Он хмурится. Снимает с лица очки и протирает без того безупречно чистые стекла. А потом говорит, но так, что лучше бы молчал и дальше:
— Я просто переспал с Кухнецовой. Совершил одну единственно ошибку, которую был готов исправить. А все остальное сделала за меня ты. Не прогони ты меня, я бы не улетел с ней в Германию. Не было бы ничего, понимаешь? Римм, девочка моя, неужели твоя обида стоит нашего счастья?
— Счастья? — Не верю я. — То есть ты думаешь, после всего, что ты сделал, мы можем быть счастливыми? Ты, я и твой сынишка, которого нам родит твоя любовница, ты про это счастье сейчас говоришь?
Я замечаю, как глубокая складка прорезает лоб мужа. Раньше у него не было таких морщин, как и седины на висках, как и мятых рубашек. Вместо моего некогда безупречного мужа на меня смотрел осунувшийся старик.