— Она не сказала, потому что я ей запретил. Вопрос исчерпан?
— Вполне, — ухмыляется Настя. — Никит, а ты Римму от всего на свете защищаешь, или только мне выпала честь получить от тебя по морде?
Я пытаюсь оттеснить Никиту, дать ему понять, что сейчас нужно уйти, что он своей помощью делает только хуже, но кто бы меня слышал.
— Мама, — в его голосе весь лед Арктики, — я знаю, что ты любишь меня, и любишь Римму. Теперь я прошу принять и полюбить нас как пару.
— А иначе?
— А иначе ты уйдешь, — он говорит не задумываясь. И так быстро, что я не успеваю его остановить. И сказать что-то, и сделать. Просто стою и вижу, как расширяются в ужасе Настины глаза.
Кажется, так выглядит лицо человека, которому только что вынесли смертельный приговор.
— Насть, он не то хотел сказать! — Выкрикиваю я.
— Нет, именно то, — слышится за спиной, а я почти вою.
Господи, да что же ты все не молчишь? Зачем, зачем пытаешься меня защитить от той, которая меня не обижает! Которая меня любит, а я ее вот так…
— Настя, пожалуйста, не слушай Никиту, он говорит, не подумав!
— Нет, Римма, — она еле заметно качает головой, когда поднимается со стула. Встает тяжело и грузно, будто за этот час постарела лет на тридцать. — Никита знает, что говорит, поверь, у него было время все обдумать. Наверное, я тоже должна тоже перед вами извиниться. Что-то я сделала не то, не так жила, раз самые близкие люди видят во мне врага. Никит, не ершись, я твою Римму не трогаю, я вообще вам больше слова не скажу, живите как хотите.
Настя выходит, почти вываливается из нашей квартиры в подъезд. Несколько секунд я стою столбом, словно бы под гипнозом и только потом кидаюсь вслед за подругой.
Догнать, догнать любой ценой и все ей объяснить. Бегу по лестнице как была, в тапках на картонной подошве и тонкой майке. Что-то кричит Никита, но я его не слышу. Не важно, что он сейчас скажет, главное догнать Настю и исправить тот кошмар, в котором мы все оказались.
От резкого порыва ветра волосы шторой закрывают лицо. Тяжелые пряди липнут к глазам, из за чего я не вижу, куда ушла Настя. Но почему-то сразу нахожу взглядом машину Тимура. А потом и его самого, тот со свойственной ему невозмутимостью что-то говорит Насте, утешает. Настя обнимает своего мужчину, белесая макушка вздрагивает у него на плече — она плачет. А он гладит ее по затылку и смотрит на меня. Без осуждения, без ненависти, но так, что сердце стонет от тоски.
— Римма, Настя очень устала, — произносит он отстраненно, — у нас была тяжелая ночь, так что извини, но мы поедем домой.