— Ты сто, это одобляесь?!
— Нет, не одобряю. Но поддерживаю своего ребенка, и не считаю уместным кидаться на него за выбор, который тебе не нравится.
— Насця! Ты ебануцая?
— Так, я неясно выразился, — рычит из-за спины мой защитник. — Я не разрешаю обижать своих женщин. И раз говорить уважительно ты не можешь, то проваливай!
— Сын?! — В отчаяние вопит Савранский.
Бедняга даже брызжет слюной от возмущения. Розовой, окрашенной собственной кровью. Мне становится его жалко, но предложить ему помощь, или даль просто салфетку кажется неправильным по отношению к Никите. Почему-то я уверена, он воспримет это как предательство.
Глаза Аркадия горят как у бешеной собаки, и сам он сейчас выглядит не совсем вменяемо. Савранский оборачивается, смотрит на нас, но ни я ни Настя даже не двигаемся в его сторону. Никто не будет останавливать или утешать Кешу.
И он это понимает.
— Насця, — спокойно, даже как-то обреченно говорит Аркадий. — Я думал, сто ты меня поддержишь. Ты ведь умная зэнсина и понимаесь, к сему это пливедет.
— Поживем — увидим, — пожимает плечами подруга. Неуверенно, а как-то обреченно. Мне становится очень больно от этого полного принятия жеста.
— Значит все плотив меня. Стошь, я это плиму. Только, когда она лазобьет Никите селдце, не надо ко мне плибегать и заловаться. Я все сказал!
Савранский бахает дверью с такой силой, что я вздрагиваю. Дрожит и Настя. Только по другой причине. И когда мы остаемся в квартире одни, подруга может наконец перестать притворяться.
Она поворачивается и смотрит прямо мне в глаза, а я понимаю, как сложно ей дался этот разговор. Как дорого стоили эти десять минут спокойствия и принятия. Потому что Настя никогда не сможет ни успокоиться, ни принять.
— За что? — И в этих двух словах таится такая боль, которую не вынести ни одному живому существу. Кроме по-настоящему любящей матери.
— Мам, я думаю, это не совсем твое дело, — устало смежив веки, как бегун после марафона, шепчет Никита.
Кажется, он снова готов броситься на мою защиту, вот только на этот раз в потенциальном обидчике Савранский видит свою мать и мою подругу. Самое страшное, что сейчас может произойти — их ссора. И я ни за что не допущу этого.
— Никит, я поговорю с Настей сама, — мои интонации куда громче слов. Но Никита не слышит.
— Римма, когда мама в таком состоянии, она наговорит тебе ужасных вещей.
Вряд ли это будет что-то, чего я не заслужила.
— Подожди нас на кухне. Поставь чайник, мы сейчас подойдем, хорошо? Пожалуйста…
Пожалуйста, милый. Не лезь, не мешай, не смотри вот так как смотришь сейчас, безумно и дико, как настоящий волк. Глажу его по руке, и краем глаза замечаю, как на это движение реагирует Настя.