Жду, что он скажет хоть что-то, даст мне зацепку, но он просто стоит, медленно расстёгивает пиджак — движения вялые, механические, — снимает его, бросает на спинку дивана. Он ведёт себя так, будто этот разговор — мелочь, будто я не стою его времени.
— Я спать, — говорит он, шагает мимо меня, и его плечо задевает моё — лёгкий, случайный толчок
Хватаю его за запястье, пальцы впиваются в горячую кожу, и я чувствую, как его пульс бьётся — быстрый, неровный. Артем замирает, не оборачивается, но я вижу, как его шея напрягается, как мышцы под рубашкой каменеют.
— Ты меня не любишь больше? — слова вырываются тихо, с хрипотцой, и я сама ненавижу себя за эту слабость, за эту мольбу, что прячется в них.
Секунда тишины — длинная, вязкая, как смола. Я чувствую его дыхание — рваное, горячее, слышу, как он судорожно глотает, будто слова душат его изнутри. Потом он вырывает руку из моей хватки — резко, грубо, и я отступаю.
— Не говори глупостей, — цедит он, голос низкий, сдавленный, и я вижу, как его челюсть сжимается.
— Тогда скажи мне правду, — шепчу я, и слёзы жгут глаза, но я прогоняю их прочь, держусь.
Артем качает головой, губы сжаты в тонкую линию, глаза опущены — он не смотрит на меня, и это хуже всего. Этот взгляд в пол — как признание, как стена, что он строит между нами.
— Аня, иди спать, — бросает он.
И уходит в спальню.
Я остаюсь стоять в коридоре, слушаю, как скрипит кровать, как он тяжело падает на неё. Но я знаю — он не заснёт. Так же, как и я, он будет лежать в темноте, глядя в потолок, с этой недосказанностью, что режет нас обоих.
Я не знаю, сколько времени сижу на кухне, уставившись в чашку холодного чая.
Всё это не похоже на моего Артёма.
Или, может, я просто не хотела видеть, что он изменился?
Может, не хотела замечать, что в последние месяцы он смотрит на меня по-другому, что его прикосновения стали реже, а ночи — короче?
Я долго пыталась убедить себя, что это просто стресс, работа, выгорание.
Но сегодня…
Сегодня я увидела, что дело в другом. И я боюсь узнать правду. Боюсь, что когда она всплывёт, она уничтожит меня.
Встаю, выливаю остывший чай в раковину и иду в спальню.
Дверь приоткрыта, свет из коридора падает косой полосой на кровать, и я вижу его — Артём лежит на спине, одна рука закинута за голову. Его грудь поднимается ровно, но я знаю — он не спит. Он никогда не засыпает так быстро, тем более после таких разговоров.
Медленно, почти неслышно, забираюсь под одеяло. Отворачиваюсь к стене, подтягиваю колени к груди. Лежу, уставившись в темноту. Сердце колотится, неровно, глухо, и в груди тлеет что-то тяжёлое, как угли в давно забытом камине — не горит, но жжёт, медленно, неотвратимо.