Он вздыхает — тяжёлый, надрывный звук, как будто воздух выдавливают из него силой. Расстёгивает ещё одну пуговицу на рубашке — пальцы дрожат, длинные, сильные, те самые, что держали меня сегодня днём в машине, сжимали мои бёдра слишком грубо, оставляя красные следы. Он проводит рукой по лицу, трёт щетину.
— Работа, — бросает он коротко.
— Работа? — я усмехаюсь, горько, почти задыхаясь от этого слова. Оно повисает между нами, нелепое, фальшивое, как дешёвая ложь. — Правда?
Артем молчит, отводит взгляд — смотрит куда-то в угол, лишь бы только не на меня. Его молчание — как стена, что растёт с каждой секундой, и я чувствую, как сердце бьётся в груди — быстро, неровно.
— Ты хоть понимаешь, что творишь? — я делаю шаг к нему, голос дрожит от напряжения, но я держу его, не даю сорваться. — Ты меня не слышишь? Ты не видишь, что я чувствую? Что я места себе не нахожу, пока ты где-то шатаешься, напиваешься?
Он поднимает глаза — серые, мутные, с усталостью на дне, как у человека, который тонет, но не зовёт на помощь.
— А что ты чувствуешь? — спрашивает он ровно.
— Что ты мне врёшь, — чеканю сухо.
Тишина. Я слышу своё дыхание — быстрое, сбивчивое, как у загнанного зверя, и его — ровное, тяжёлое, как будто он сдерживает бурю. Она гудит где-то внутри него, я чувствую это, но он не даёт ей выхода.
— Аня… — начинает он, но замолкает, проводит языком по пересохшим губам, и я вижу, как его пальцы сжимаются в кулак, а потом разжимаются — бессильно, устало.
— Нет, — перебиваю я, качаю головой, делаю шаг назад, и в груди разливается холод — ледяной, колючий, как февральский ветер. — Не делай вид, что всё нормально. Это не нормально. Ты не звонишь, не отвечаешь, бросаешь нас, а потом вваливаешься сюда, как ни в чём не бывало. Я не железная, Артём.
Артем смотрит на меня, молчит. И эта тишина сводит с ума.
— Ты не скажешь мне правду? — спрашиваю еле слышно.
— Я сказал — работа, — повторяет он, но это звучит фальшиво, как заезженная пластинка, и я вижу, как его глаза бегают — не от злости, а от чего-то другого. От стыда? От лжи?
— Я тебе не верю, — бросаю я, и это не обвинение, а факт — холодный, голый, как правда, которую он прячет.
Муж смотрит долго, слишком долго, и я чувствую, как этот взгляд давит на меня, словно бетонная стена.
— Так и скажи тогда уже, что думаешь, — говорит он наконец. — Хватит ходить вокруг, да около.
Я открываю рот, но слова застревают — горькие, тяжёлые. Потому что если я скажу — пути назад не будет. Если я озвучу все свои подозрения и страхи, — всё рухнет. Двенадцать лет рухнут, как карточный домик.