Я хочу кричать, но не могу. Малыш играет в другой комнате, и ради него я должна держаться. Я не могу дать себе право на истерику, потому что я мать, я должна быть сильной. Должна быть. Даже если вся моя сила сейчас утекает вместе со слезами.
Невозможно. Это просто невозможно. Я стою и смотрю на нашу постель, а в голове крутится только одна мысль: “Я никогда не прощу”.
Никогда.
Застываю, сжимаю в руке этот отвратительный кусок ткани, и чувствую, как снова подступает тошнота.
Но нет. Я не позволю себе слабости. Не сейчас.
Дрожащими пальцами заворачиваю мерзкие трусы в пакет, словно хочу стереть их из своей жизни, как грязное пятно.
Хорошо, что я взяла сразу мусорку! Выбрасываю пакет туда.
Потом собираю остальные шмотки. Простецкие джинсы, фейк, подделка под известный бренд, Наташка так или хвалилась, мол, купила брендовые за три копейки, но я знала, что это суррогат. Как и сама моя подруженька. Ее свитшот валяется там же, с дурацкой картинкой — полуобнаженная баба, выложенная стразиками, тоже поддельный.
Да уж, подделки носила Наташа, но подделкой и суррогатом оказалась моя жизнь!
Вот так.
Бросаю вещи в ведро. Закрываю крышку. Конец.
Теперь я должна выйти из этой комнаты. Оставить ее позади. Шаг за шагом, как будто по раскаленному углю, я пересекаю спальню и открываю дверь. В гостиной свет приглушен, и только светильник на столе бросает мягкие тени. Эдвард никуда не ушел. Он остался рядом.
Мой адвокат и единственный человек, кому я могу доверить свою боль.
Сердце стучит как барабан. И болит.
Но мне нужно сделать то, на что я решилась.
— Я хочу развестись, — произношу твердо, без тени сомнений.
Эдвард поднимает глаза и внимательно смотрит мне прямо в глаза.
В его взгляде нет удивления, но мелькает нечто новое, чему я не могу подобрать определения. Надежда? Он рад, что я развожусь? Не знаю пока, может быть, мне это кажется, но он как будто неравнодушен. По крайней мере, реагирует не просто как нейтральное лицо.
— Ты уверена? — спрашивает он, медленно, взвешивая каждое слово.
Я моргаю, не понимая. Конечно, уверена. Я киваю, но во мне поднимается раздражение. Почему он задает такой вопрос? Разве есть еще какой-то вариант?
Меня просто бесит его сомнение во мне!
— Что значит “уверена”? — вскидываюсь я, чувствуя, как злость разгорается внутри. — Разве это не очевидно?
Эдвард сдержанно кивает, словно понимает мою вспышку. Но он всё равно продолжает, осторожно, словно проверяет, насколько крепка моя решимость.
— Анна, я видел много подобных ситуаций. Чаще, чем хотелось бы, увы. Многие женщины сначала так же говорят. Убеждены, что это конец. Но потом… когда муж просит прощения, обещает изменить всё… они дают слабину. Прощают. Думают, что можно всё вернуть обратно.