Я закрываю глаза, пытаюсь проглотить ком в горле, но слезы уже предательски катятся по щекам.
Сколько я старалась! Сколько раз заставляла себя поднимать эти дурацкие бутылки, усиленно занималась с тренером — лишь бы быстрее вернуть форму после родов. Могла ведь забить и просто заниматься ребенком, никто бы меня не упрекнул.
Но я хотела, чтобы Егор увидел во мне ту самую, в которую когда-то влюбился, ту, ради которой готов был свернуть горы.
А он видел во мне лишь жирную корову, которая не может вернуть прежние формы.
Как я могла не понять, что не заслуживаю такого обращения?
Я старалась для него.
И что в ответ? Что я получила?
Наташка всегда смотрела на меня с каким-то скрытым упреком, словно знала, что я никогда не смогу достичь ее “естественной” красоты. Она обнимала меня по-дружески и всё приговаривала: “Не загоняйся, Анютка, всё равно ему никогда не угодишь”.
И как же глупо я ей верила! Верила, что она просто заботится обо мне, что хочет поддержать, а не вонзить нож в спину, в самое сердце.
Как?
Почему?
Как я могла не заметить? Как я могла пройти мимо этих намеков, мимо их украдкой брошенных друг на друга взглядов? Почему я не почувствовала? Я же всегда чувствовала, когда Егор был зол, когда он был недоволен, но это как-то ушло от моего внимания. Просто я не могла подумать, что он способен на измену, а она — на такое подлое предательство!
Он приходил домой поздно, почти не смотрел на меня, лишь кидал короткое “снова растолстела?”. Я винила себя, винила свое тело, свою слабость, ругала себя за эти проклятые килограммы, которые не уходили.
Я вижу на полу ее трусы. Красные, кружевные, те, что она показывала мне в последний раз, когда мы были вместе на шопинге. “Посмотри, как красиво, я купила для себя. Разве не великолепные?”
Я тогда еще подумала, что такие она носит не просто так. Что у нее появился любовник, о котором она мне потом расскажет. Подруга же. Ага, с такой, как она, и врагов не надо. Разве могла я предположить, что этот самый любовник — мой любимый муж Егор?!
Какая гадость, пошлость, фу…
Подбираю трусы, обернув руку пакетом для мусора, чтобы их не касаться, будто трогаю что-то отвратительное. Но это и есть отвратительное.
Меня передергивает. Тошнота накатывает.
Слишком яркий, слишком резкий запах ее дешевых духов.
Как он мог? Как мог предпочесть эту вульгарность моим стараниям, моей боли, моим слезам в спортзале, бессонным ночам, когда я считала калории, пыталась вернуть хоть тень той женщины, которую он когда-то любил?
Мне больно. Но больно — это не слово. Меня разрывает, выворачивает наизнанку.