Если посмотреть со стороны, у меня было всё хорошо. Я старательно изображала, что я в полном порядке. Что здорова и вполне себе спокойна и довольна жизнью. А что сердце моё, с трудом собранное из ошмётков, не собиралось заживать и по-прежнему кровоточило, этого я не показывала никому.
— У тебя, может, и хорошо, а вот за Сашей ухаживать нужно будет. — упрямо гнула свою линию мама. — Вот я и помогу. Ты же на работу ходишь. Антошка в школе полдня, а кто за Сашей присмотрит? Воды подать, покормить. Не будет же он по лестнице вверх-вниз ходить. Или ты его в гостиной на диване устроишь?
— Мам, Саша из центра вернётся в свою квартиру. — вздохнула я.
— Как в свою? — в ужасе прошептала мама. — Не домой? Вы бросите его одного? Он же твой муж, Лиза. Егору с Антоном родной отец. Когда ты попала в больницу, Саша всегда был рядом. Дневал и ночевал в твоей палате. А ты сейчас бросаешь его в трудную минуту?
— Бывший муж, мам. — напомнила я, чувствуя, как во рту разливается горечь. — И мы не бросили его, мам. Мы помогаем и поддерживаем Сашу.
Я могла сказать ей: «Вспомни, по чьей вине я оказалась в больнице? Я не хотела, чтобы он дневал и ночевал возле моей кровати!». Но я промолчала, потому что доказывать что-то было бессмысленно.
У мамы были свои взгляды на семью, на отношения между мужем и женой. Непоколебимые, привитые ей старшим поколением. Поколением, в котором после войны мужчин было в разы меньше, чем женщин, и потому держались за них обеими руками. Поколением, которому выжить без кормильца, было сложно. Пускай гуляка, пускай пьяница или дебошир, но мужик! Свой, родимый!
— Да как же, Лиз? Как так можно? Родной же. Вы же семья, дочь. — продолжала причитать в трубку мама.
— Мы больше не семья. — я крепко зажмурилась и сжала пальцами переносицу. — Мы в разводе мам. Тебе напомнить причину, по которой мы развелись?
— Ох, дочка. — упрямилась мама. — Ну с кем не бывает? Ну оступился мужик, что же его теперь всю жизнь казнить? Саша и так с лихвой наказание получил. С перебором. Больше, чем заслуживал. Простила бы ты его, глядишь, и не довёл бы себя до сердечного приступа.
— То есть, я виновата? — я распахнула глаза и неверяще уставилась на стену напротив. — Хочешь сказать, что это я виновата, мам? Я его довела?
Кто вообще определяет, достаточно ли наказание или нет? Кто вообще это наказание определяет? Пускай этот некто объяснит мне, за что была наказана я?
Я не считала себя святой и правильной. Я ошибалась, бывало, что и поступала, и думала неправильно, но я никогда и никому не желала зла, не причиняла его. За что меня так наказали?