Он меня запер! Вот так запросто! Немыслимо!
Безуспешно дёргая дверную ручку, я кусаю губы.
Закрыл в квартире, как неразумного ребёнка!
Ощущение, что весь мир против меня, стало таким осязаемым что, кажется, даже сердце спазматически дёргается, останавливается, а затем его и вовсе выворачивает наизнанку.
Ведь столько лет всё было куда понятнее, хоть и не слишком-то красочно, но за один вынужденный вечер перевернулось с ног на голову!
Дышу отрывисто. От злости пинаю дверь ногой, но делаю только хуже. Себе. К моральной травме теперь добавляется и реальная физическая боль.
Мечусь по квартире, проверяя, на случай если где-то на видном месте завалялся второй комплект ключей.
Стихийно носясь около низкого журнального столика, я совершенно случайно задеваю небрежно брошенные сверху газеты. Часть макулатуры с фотографиями летят на пол, я наклоняюсь, чтобы поднять криминальные-сводки и положить их на место, однако локтем задеваю торшер. Чёрт! Падая, дизайнерская вещица ломается на раз два.
Сердце сжимается на грани инфаркта.
Безысходность рвётся наружу сдавленными всхлипами.
Я оседаю и сворачиваюсь в комочек посреди учинённого разгрома, зажимаю рот рукой, пытаясь сдержать громкие рыдания.
Больно. Невмоготу.
И дело вовсе не в Егоре. Просто слишком сложно постоянно контролировать чувства и сдерживать собственные эмоции.
***
Не знаю который час, но в квартире уже довольно долго темно, когда раздаётся звук открывающегося замка.
Я весь день просидела на полу, между диваном и журнальным столом, подтянув колени к груди. Кажется, что мне удалось выплакать все слёзы.
Как только Егор заходит в квартиру, я вся подбираюсь так, что скованное тело пронизывает режущими, острыми иглами. Каждую мышцу, каждую нервную клетку.
Молчу. Хотя я по-прежнему зла на него и, справедливо считаю, что имею на эту самую злость полное право.
Он идёт по комнате, разглядывая беспорядок, и останавливается, возвышаясь надо мной.
– Догадываюсь, что ужина не будет, – усмехается.
– Ты запер меня! – возмущённо восклицаю. Стряхиваю капюшон его толстовки, которую так нагло хотела украсть, и запрокидываю вверх голову, чтобы посмотреть ему в глаза.
Егор кидает на журнальный столик связку ключей. Снимает баснословно дорогую кожаную куртку и небрежно бросает её на спинку дивана. А после окидывает меня таким взглядом, будто именно в этот момент решает крайне важную задачу: просто выставить меня за дверь или вызвать полицию; ко всему ещё и бровь издевательски выразительно выгибает.
Тушуюсь. За толстовку становится по-настоящему стыдно.