— Справедливо.
После отъезда Совета жизнь не стала простой.
Но стала их.
И к зимнему солнцестоянию Дрейкхолд впервые за много лет готовился не к суду, не к трауру, не к военному совету, а к большому открытому ужину для всего дома.
Это придумал Кай.
— Если люди пережили семейную правду, им нужно мясо, пироги и вино, — заявил он.
Ферн сказал:
— И сон.
— Сон после пирогов.
— Вы опасный человек, лорд Кай.
— Зато уже официально вдовец, а значит, достоин уважения.
— Это не так работает.
— Жаль.
Вечером главный зал был полон.
Не пышностью — теплом.
Камины горели ярко. Длинные столы поставили не по старому порядку, где господа сидели отдельно, а иначе: глава рода и хозяйка — в центре, старшие дома рядом, стража, архив, ключницы, слуги — за своими столами, но в одном зале, без закрытых дверей. Ровена сначала сочла это «нарушением меры», потом сама распорядилась принести лучшие скатерти.
Портреты Ливии и Лиары были украшены зимними ветвями.
Не как мертвые святыни.
Как часть дома.
Марина вошла в зал в темно-синем платье с золотой вышивкой у рукавов. Не свадебном. Не траурном. Ее собственном. Волосы собраны высоко, на запястье — золотая дуга метки, уже не скрытая. Браслет Ровены она носила не всегда, но сегодня надела: внутренний дом должен видеть свою новую власть.
Эйран ждал у входа.
Черный камзол, серебряная цепь главы рода, но без прежнего ледяного величия. Или Марина просто научилась видеть под ним человека.
Он протянул руку.
Не требовательно.
С вопросом.
Марина вложила пальцы в его ладонь.
В зале стало тихо.
Потом Кай громко сказал:
— Если сейчас кто-нибудь произнесет длинную родовую речь, я уйду к пирогам.
Орден тут же поднял свиток:
— У меня короткая.
— Мастер Орден, у вас даже счетная записка на три листа.
Зал засмеялся.
Сначала осторожно.
Потом громче.
Марина почувствовала, как у нее внутри что-то отпускает.
Смех в Дрейкхолде звучал непривычно.
Но хорошо.
Эйран наклонился к ней:
— Речь все же нужна.
— Короткая.
— Постараюсь.
Он вышел вперед.
Зал затих.
— Дом Дрейкхолд пережил год, который изменил нас больше, чем многие войны, — сказал он. — Мы потеряли ложь, к которой привыкли. Вернули имена тем, кого стерли. Признали вину, которую удобнее было прятать. Сегодня этот зал открыт для всех, кто держит дом не страхом, а трудом, памятью и правдой.
Он повернулся к портретам.