«А вот, кстати, вселиться в тело внука — прекрасная идейка. Надо попробовать».
Я не мог понять. Просто стоял и молча глядел на приговорившего меня к смерти старика, как на странное грязное животное.
— А ты почему, кстати, всё ещё здесь, Лешенька? Игорь напортачил с зельем? — спросил меня дед с лёгким изумлением. Давненько с ним такого не случалось. — Ну, извини тогда. Последнего слова мы тебе не дадим.
Он снова мелко захихикал, а затем вызвал её. Печать изгоя.
Печать возникла между нами, сразу оплетая нитями магии весь мой гармониум, как огромный паразит, чем она в сущности и являлась до последнего времени. Мы оба оказались заключены в неё. Я почувствовал прилив сил, как и обещал Геллер. А ещё по линиям печати в моё астральное тело потекли ручейки огня и донеслись первые порывы ветра.
Я широко, искренне улыбнулся.
— Что происходит, — поражённо спросил старик. — Что за хрень с печатью?
Его взгляд метался по линиям, перескакивал со стихийного сердца на мою фигуру, затем снова возвращался к линиям.
— Я тут её на досуге немного переделал, — ответил я, не прекращая улыбаться.
Стихии потоками вымывали из меня яд, оставленный предыдущей сценой. Та мерзость и тяжёлое липкое недоумение, которое вызвали во мне поступки и речи старшего родича, растворялись в яростном рёве пламени и ласковом шёпоте ветра. Я снова чувствовал себя цельным.
— И ты только что дал мне доступ к собственному гармониуму. Знаешь, Алексей Георгиевич. Редкостная ты мразь. Так что последнего слова я тебе тоже не дам. Ты и так уже наговорил себе на смертный приговор.
Струи огня устремились к фигуре старика, охватывая её со всех сторон. Сжечь! Уничтожить прогнившую душонку! Тело моё захотел? Как бы не так, тварь!
— Как ты смеешь, сопляк! — заорал добрый дедушка-людоед, наливаясь силой эфира. — Да я тебя и без печати по эфиру размажу!
Эфир бьёт стихии. Стихии бьют прану. Это правило. Правило, из которого есть исключения.
— Ты в моей душе! Среди моего внутреннего мира! Ты здесь чужак незваный и нежеланный. Ты ведь умер? Вот мёртвым и останешься!
Огонь ревел, набирая силу. Вокруг фигуры деда сверкали отблески творимых им чар. Он то отбрасывал прочь струи пламени и вихри воздуха, то вновь позволял им приблизиться к своему телу.
Над нами горела печать изгоя, освещая эту, наверное, самую важную за всю мою недолгую жизнь битву. Битву за то, чтобы остаться собой.
Всё застыло в шатком равновесии. Я яростно атаковал. Пришедший в себя дед хладнокровно защищался. Он пытался на ходу переписывать печать изгоя, я видел, как вспыхивали и гасли её отдельные участки. Но я не давал ему сосредоточиться, постоянно атакуя с одной мыслью — сжечь, разметать по эфиру гадину, которую я считал своим дедом. Уничтожить!