— А потом… Потом прискакал Клим, весь в саже, говорит, на них напали. В лесу. Когда устанавливали… — голос юнца дрогнул и замолк под тяжестью взгляда Лысакова.
— Напали? — Лысак произнёс это тихо, почти шёпотом, и от этого стало ещё страшнее. — Кто? Крестьянские комитеты? Бабки с вилами? Кто посмел⁈
— Клим говорит… не разглядел. Тихо, быстро, профессионально. Обезвредили часового, перерезали расчёт… Миномёт утопили в болотце. Он один удрал.
Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Лысака. Он отвернулся, сжав кулаки так, что кости затрещали. Вся операция, такой красивый, жестокий план — взять графиню живьём на дороге, а затем накрыть взрывом усадьбу — рассыпалась в прах. И рассыпал её один и тот же человек. Тот, кого он уже считал мёртвым.
— Клим… — прошипел Лысак, с ненавистью выплёвывая это имя. — Опять он. Вынырнул из гроба, собака сутулая.
Он резко обернулся к подчинённым.
— Кончено тут ничего! Собирай всех! Мы слишком долго засиделись. Надо атаковать. Я лично вырежу князю сердце и накормлю им ворон! Двинуться!
Головорезы бросились выполнять приказ, радуясь, что гнев Лысака переключился на кого-то другого.
Наш дружный боевой отряд выскочил с такой стремительной скоростью, что мало, кто из бандитов, взявших нас в кольцо, успел отреагировать.
— Что это было⁉ — настороженно пролепетала мне над ухом графиня, когда мы стремительно влетели на вороном коне обратно за ворота деревни.
— Скоро узнаем, — слегка иронично подметил я, устремляя лошадь туда, откуда поднимался чёрный столб дыма.
Мы мчались по пыльной дороге, оставляя за спиной смятение. Воздух, ещё недавно разрываемый выстрелами и криками, теперь гудел от зловещей тишины, нарушаемой лишь топотом копыт моего вороного коня и тяжёлым дыханием Анны, вцепившейся мне в плечи.
Чёрный дым над усадьбой густел, клубясь и ползя по земле, как ядовитый туман. Взрыв прогремел рядом с тем местом, где мы оставили стариков, женщин и раненых бойцов.
На месте попадания снаряда теперь виднелись огромная чёрная воронка.
Пыль медленно оседала, обнажая шокирующую картину разрушений. Воронка зияла там, где ещё час назад стоял старый амбар, служивший импровизированным лазаретом и складом медикаментов. От строения остались лишь груды дымящихся обломков да торчащие из земли, как рёбра исполинского зверя, почерневшие балки.
Воздух был густым и едким, пахло гарью, расплавленным металлом и… чем-то сладковато-приторным, от чего сводило желудок.
— Нет… — вырвалось у кого-то позади меня, и этот шёпот был полон такого ужаса, что стало ясно — удар пришёлся по самому сердцу нашей надежды.