— Кто это? — спросила Света.
— Антонина Зубова. Наша «королева майонеза» с конкурса. Помните вульгарную даму, которая пыталась утопить рыбу в жире? Это она. Я узнаю её стиль — много восклицательных знаков и ноль аргументов.
— Зубова… — Света прищурилась. — Конкурентка.
— Семён Аркадьевич, — я повернулся к директору. — Выдохните. Хейтеры — это бесплатные пиар-агенты. Она поднимает нам охваты. Каждый её злобный комментарий провоцирует десяток защитников. Смотрите, ей уже отвечают.
И действительно, под постом Зубовой уже разворачивалась баталия. Пользователи писали:
«Сама ты отрава!»
«А мне понравилось, всё понятно объяснил!»
«Завидуй молча, тётка!»
— Пусть пишет, — сказал я спокойно. — Пусть захлебнётся собственной желчью. Мы ответим ей вежливым, официальным приглашением на дегустацию в наше будущее кафе. Это её добьёт.
Увалов посмотрел на бурлящую дискуссию, потом на цифры просмотров, которые росли в геометрической прогрессии, и, наконец, позволил себе полноценную улыбку.
— Чёрт с ней, с Зубовой! — он хлопнул ладонью по столу. — Мы сделали это! Рейтинги предварительно — космос! Всем шампанского!
Он вскочил, подбежал к сейфу, замаскированному под книжный шкаф, и извлёк оттуда ящик дорогого игристого. Видимо, припас на случай триумфа или, наоборот, чтобы залить горе.
— Открывай, Валя! — скомандовал он режиссёру. — Пьём!
Пробка хлопнула. Пенное вино полилось в подставленные бокалы, кружки и даже пластиковые стаканчики — что нашлось под рукой.
— За победу! — провозгласил Увалов.
Я сделал глоток. Шампанское было холодным и колючим. Но чего-то не хватало. Я огляделся. На столе у редакторов лежала только коробка засохших конфет и пачка печенья.
Пить брют с конфетами — это варварство.
— Семён Аркадьевич, — сказал я, ставя бокал. — Так дело не пойдёт. Победу нужно закусывать.
— А что делать? — развёл руками директор. — Буфет закрыт, доставка будет ехать час.
— У нас есть кухня, — напомнил я. — Студийная. Там остались продукты после съёмки перебивок?
Валентин кивнул.
— Остались. Багет, сыр, помидоры. Но плита выключена.
— Пять минут, — бросил я и вышел из пультовой.
Я спустился в студию. Здесь было тихо и темно, только дежурное освещение выхватывало контуры кухонного острова.
Включил свет над рабочей зоной. Нашёл багет, который уже начал черстветь. Творожный сыр в холодильнике. Банку вяленых томатов. Пучок базилика, сиротливо стоявший в стакане с водой.
Руки заработали сами собой. Это была мышечная память, помноженная на эйфорию.
Я нарезал багет ломтиками. Разогрел сковороду-гриль. Бросил хлеб на сухую поверхность. Запахло поджаренным зерном.