Облако собралось за тридцать секунд. Оно возникло из ничего, прямо над площадью, из ясного неба, сгустившись сначала в лёгкую дымку, потом в серую кляксу, потом в тяжёлую грозовую тучу, набухшую влагой и чернеющую с каждой секундой.
Закрутился ветер, притянутый перепадом давления, и края тучи запульсировали лиловыми сполохами, а в глубине её загрохотало, протяжно и басовито. Гром этот прокатился над площадью, над крышами, над стенами, и добрался до самых дальних переулков столицы, куда никогда не заглядывало ни одно грозовое облако, потому что гроз над Москвой не было так давно, что само слово «гроза» в разговорном языке Пустоши превратилось в архаизм, понятный только летописцам.
Толпа внизу замерла на секунду, а потом побежала. Люди хлынули с площади в переулки, в подворотни, под навесы и козырьки, толкаясь, крича, падая и поднимаясь, потому что чёрная туча над головой в мире, где тысячелетиями не было дождя — это не погодное явление, а предвестие конца света.
Каждый, кто вырос в Пустоши, знал истории о гневе богов, о карательных ударах с неба, а ещё о городах, стёртых лучом, который падал сверху. Стражники побросали позиции и побежали вместе с толпой, и через несколько секунд площадь опустела наполовину, а те, кто остался, метались, не зная, куда деться, и прижимались к стенам зданий, закрывая головы руками.
Ещё минуту спустя облака наконец сгустились достаточно плотно — и с неба хлынула вода.
Не лёгкая морось и не робкий дождик, а настоящий ливень, плотный, тёплый, обрушившийся на площадь сплошной стеной. Капли ударили по светлому камню мостовой, по крышам, по навесам, по головам и плечам бегущих людей, и в первую секунду ничего не изменилось, толпа продолжала метаться, крики не утихли. А потом один человек остановился.
Старик — судя по согбенной спине и узловатым рукам — сухопарый и невысокий, в выцветшей песочной накидке. Он бежал к ближайшей арке, но ливень накрыл его, промочив насквозь за мгновение, и старик остановился прямо посреди площади и поднял голову. Дождь бил ему в лицо, заливал глаза, стекал по морщинам, а он стоял, запрокинув голову, с открытым ртом, и по щекам его текло, и невозможно было разобрать, что это: дождевая вода или слёзы.
За стариком остановилась молодая женщина с ребёнком на руках. Она прижимала малыша к груди и озиралась, а ребёнок, который, вероятно, за всю свою короткую жизнь ни разу не видел воды, падающей с неба, потянулся ладошкой вверх и захныкал, а потом засмеялся, когда капля шлёпнулась ему на нос.
Люди замирали один за другим, по всей площади, прерывая бег, переставая кричать — и поворачивались лицами к небу, подставляя ладони под ливень. Стражник, минуту назад драпавший к подворотне, застыл у стены и медленно вытянул руку из-под козырька. Капли застучали по латной перчатке, и стражник уставился на собственную ладонь с выражением, которое бывает у людей, когда они видят нечто, во что отказываются верить, но вынуждены, потому что оно мокрое и холодное и стекает по пальцам.