— Я твой надсмотрщик, — сказал он, и его голос потерял прежнюю насмешливость, став более серьезным. — Ты мой должник, князь Псковский. Я спас тебе жизнь, убив Тварь, которая разорвала бы тебя на куски. Это факт, неоспоримый и очевидный. Ты это признаешь?
Я молча кивнул, сжав челюсти. Спорить с очевидным было глупо и бессмысленно. Если бы не Всеслав, Тварь действительно разорвала бы меня на куски, пока я истекал кровью после схватки с Тульским. Технически, я действительно был у него в долгу — долгу крови, самом серьезном из всех долгов на Играх Ариев, долгу, который нельзя было не признать.
— Хочешь услышать Клятву Крови? — спросил я, пристально глядя ему в глаза.
— А ты готов ее дать? — переспросил Всеслав, вскинув бровь и наклонив голову, словно актер на сцене. — Мы с Забавой искали уединения, а нашли тебя. Вместо улетного секса под звездами я нес тебя на руках несколько километров!
Он прищурился, несколько раз щелкнул пальцами, подошел ближе и наклонился. Его лицо оказалось в каких-то сантиметрах от моего, и я почувствовал запах пота, крови и дыма, въевшийся в его одежду за долгие месяцы Игр.
— А если я пожелаю что-то… — Всеслав сделал многозначительную паузу, растягивая момент, — … что-то для тебя неприемлемое? Что, если я потребую убить кого-то? Или предать кого-то? Или стать моей игрушкой на потеху кадетам, выполнять любые мои капризы?
Я смотрел ему в глаза, пытаясь понять, блефует он или говорит серьезно. В его взгляде читалось любопытство, смешанное с какой-то странной надеждой. Он ждал моего ответа, словно от него зависело что-то очень для него важное.
— А у меня есть выбор? — спросил я тихо, почти шепотом.
Всеслав внезапно отступил на шаг и расхохотался — искренне, заразительно, так что эхо покатилось по каменным стенам камеры, отражаясь от потолка и пола. Он согнулся пополам, держась за живот, словно я сказал самую смешную шутку в его жизни, самую абсурдную из всех возможных.
— Нет, — выдохнул он, отсмеявшись и выпрямившись, вытирая выступившие слезы. Улыбка сошла с его лица так же внезапно, как и появилась, оставив после себя серьезное выражение. — Клятву я не приму. Вместо нее я большего!
— Чего же? — я напрягся, готовясь к худшему и инстинктивно потянулся к поясу, где обычно висел мой меч.
— Покровительства! — Всеслав сел на край лежанки и протянул мне руку.
Его открытая ладонь застыла между нами в жесте, который можно было трактовать и как предложение дружбы, и как требование подчинения.
— Я хочу стать твоим другом, — добавил он тише, и в его голосе впервые прозвучали нотки искренности, лишенные показной бравады и театральности.