Мужчины были мне незнакомы. Оба. И оба уже заранее не нравились.
— Алиса, вы слышите меня?
— Слы-ы-ышу…
О! Голос прорезался. Только пока слишком слабый и тихий.
— Что вы пытались у нее выпытать, Джастин? — Вновь проявился второй. — Неужели не видели, девица нездорова!
Первый ответил недовольно:
— Ничего особенного. Я вообще только и успел представиться да услышать ее имя! А так хотел узнать, кто взял печать…
— Печать? — я с трудом выдавила из себя это слово. — Зачем мне печать? Она всегда лежит у Эллы.
Первый мужчина странно насторожился. Руки его напряглись.
— У Эллы? — зачем-то переспросил он. — Но она заявила, что печать украли вы.
— Я? — от изумления я даже победила веки и открыла глаза. Жаль, толком ничего не разглядела. Перед взглядом плыло. То тут, то там, мелькали разноцветные пятна. Но возмущение придало мне сил. — Для чего мне брать печать? Я ее даже и не ставлю никуда. Ею пользуются Элла и Макс.
— Максим Брюс? — переспросил первый.
— Да.
Меня попытались посадить. Кто-то всунул в руки стакан. Второй голос приказал:
— Пейте, мадемуазель, это вам поможет.
Я машинально глотнула и тут же едва не подавилась, переварив последние слова. Мадемуазель? Нет, серьезно? Да что происходит? Цирк, ей Богу. Еще по-французски начните говорить.
Не глядя, осушила стакан, почувствовала, что в голове прояснилось, и наконец прозрела.
Мама! Чем таким меня накачали?
Вокруг был несомненно кабинет. Рабочий. Правда, ни разу не ветеринарный и совершенно точно не мой. И вообще какой-то странный. Словно сошедший с первых черно-белых фотографий.
— Мадемуазель Алиса, вам лучше?
Первый голос оказался мужчиной лет тридцати. Высоким. Темноволосым. Таким красивым, что сердце восторженно замерло. А мозг решил, что этот глюк ему определенно нравится. Да что там нравится! Такого мужика надо немедленно схватить, присвоить, спрятать, запереть и никому не показывать! Иначе уведут.
Я через силу отогнала шальную мысль и пролепетала:
— Не уверена…
— В чем не уверены? — Красавчик нахмурил лоб.
— Ни в чем…
Я глупо улыбнулась. Потянулась рукой, чтобы потрогать нежданное счастье. В конце концов, мой глюк! Что хочу, то и делаю.
Незнакомец от такой наглости замер, даже дыхание затаил. Я провела пальцами по темным аккуратным бровям, очертила спинку носа, остановилась на сексуальных губах. Застыла, терзаясь нескромным вопросом: «А если его поцеловать? Исчезнет?»
Кадык у мужика дернулся. Сам, он рвано выдохнул, перехватил мою ладонь, убрал от лица.
Что за жизнь? Даже собственные глюки меня не слушаются. Один только Байрон любит, если Зоя Ивановна не врет.