Первое время я чувствовала себя неловко. Мужики ходили по двору, мерили, пилили, стучали, и я всё порывалась предложить им чаю или ещё чего, но Яромир сказал:
— Не мешай. Работают.
Я и не мешала. Сидела на крыльце, перебирала травы, слушала, как скрипят доски, как кто-то покрикивает:
— Правее бери, правее!
Думала о том, что ещё месяц назад я жила в мире, где стройкой занимаются бригады с договорами и сметами, а здесь всё на честном слове. Пришёл, помог, ушёл, и за спасибо. Или не за спасибо, а за то, что я потом их спины полечу или детей. Такая вот бартерная система, к которой я потихоньку привыкала.
К Миколе я в эти дни заходила почти каждый день, но старалась не слишком наседать. Милена всё же была старшей, она привыкла заботиться о брате, привыкла, что он тянется к ней, и я видела, как она напрягается, когда я беру малыша на руки. Не говорила ничего, но плечи поджимала, губы сжимала, мол, опять ты, опять лезешь. Я не лезла. Просто сидела рядом, когда она кормила Миколу, или держала его, пока она мыла посуду. Иногда он тянулся ко мне сам, пухлыми ручонками хватал за волосы, улыбался беззубым ртом, моё сердце разрывалось от этой улыбки. Но я отдавала его обратно Милене, говорила:
— Он тебя больше любит, — и она в ответ чуть расслаблялась, будто я сказала что-то важное, что возвращало ей её место.
Лёд между нами таял. Она перестала отворачиваться, когда я вхожу в избу, начала кивать, здороваться первой. А однажды, когда я она с Миколой, а он никак не мог успокоиться, она подошла и даже попросила помощи.
— Подержи так, как ты делаешь.
Я подержала, малыш затих, и мы стояли рядом, глядя на него, и молчали. И в этом молчании было что-то очень правильное, почти семейное.
Однажды утром, когда я вышла во двор с вёдрами, меня окликнул незнакомый голос. Я обернулась и увидела женщину лет сорока. Крепкую, загорелую, с платком, повязанным по-праздничному, ярко. В руках она держала узел с чем-то, а за её спиной прятался мальчик лет семи, который смотрел на меня во все глаза.
— Ты ведунья? — спросила женщина без предисловий.
— Я лечу руками, если это ты называешь ведуньей, — ответила я, ставя вёдра на землю.
— Руками так руками, — женщина подтолкнула мальчика вперёд. — Вот, у внука рука не сгибается с лета. Упал с крыльца, ударился, а теперь не разогнуть. К лечцу в городе ездили, сказали само пройдёт. Не проходит.
Я посмотрела на мальчика, потом на его руку, которая висела вдоль тела как плеть, и вздохнула. Локтевой сустав, скорее всего, был повреждён, и за лето, пока не лечили, мышцы успели атрофироваться. В моём мире я бы отправила его на снимок, потом на физиотерапию, а здесь были только руки и терпение.