— Помочь, — повторила она.
— Врёшь.
Она замолчала. Я обернулась и посмотрела ей прямо в глаза. Тем колючим, профессиональным взглядом, который я приберегала для самых трудных пациентов, когда нужно было сказать правду, даже если она горькая.
— Я пришла посмотреть, — сказала она наконец, и голос её потерял сладость, стал жёстким, сухим. — На тебя. На то, как ты тут крутишься. На него. — Она кивнула в сторону двора, где стучал топором Яромир. — Думаешь, сосватали, так всё тебе можно?
— Я ничего не думаю, — сказала я спокойно. — Я просто живу. Лечу людей. Строю дом.
— Дом, — усмехнулась она. — Чужой дом. Чужих детей присваиваешь. Чужого мужика.
Я смотрела на неё и видела боль. Не злость даже, а боль. Годы ожидания, годы надежды, годы, когда она была рядом, помогала, ждала, что Яромир наконец оглянется, увидит её. А тут пришла чужая, городская, с непонятными руками, и всё рухнуло.
— Лукерья, — сказала я тихо, — он бы всё равно не выбрал тебя.
Она дёрнулась, будто я ударила.
— Потому что он не выбирал никого, — продолжила я. — Он закрылся после того, как жена ушла. И не открывался никому. Ни тебе, ни другим. И если бы не я, не открылся бы никогда.
— А ты, значит, особенная? — выплюнула она.
— Нет, — ответила я. — Просто вовремя пришла.
Она сжала губы, отвернулась и пошла к выходу.
— Ты за все ответишь, — сказала она тихо.
И ушла.
Я стояла посреди избы, смотрела ей вслед и думала: вот она, цена моего спокойствия. Один человек, который меня ненавидит. И будет ненавидеть всегда, что бы я ни сделала. Потому что заняла место, которое она считала своим. И это место она никогда мне не простит.
На восьмой день пришла Милена.
Я сидела на крыльце, перебирала травы, когда девчонка пришла
— Отец велел помочь, — сказала она, не глядя на меня.
— Не хочешь, не помогай, — ответила я, возвращаясь к травам.
Она помолчала, потом села на нижнюю ступеньку, взяла пучок ромашки, начала перебирать. Молча. Я не торопила. Просто сидели рядом, и в этом молчании было что-то почти мирное.
— Ты поэтому решила лечить? — спросила она вдруг.
— Что?
— Ну, руками. Это же больно, смотреть на чужие болезни.
Я задумалась. Вопрос был не детский, и ответ требовался такой же.
— Потому что могу, — сказала я. — И потому что никто другой не может. Или не хочет, возможно, боится. А я не боюсь.
Она покосилась на меня.
— А чего тебе бояться? Ты всё умеешь.
— Не всё, — усмехнулась я. — Но учусь.
Она снова замолчала, и мы долго сидели, разбирая травы, пока солнце не начало клониться к закату. Когда она уходила, я сказала:
— Завтра приходи, если хочешь. Покажу, как отвар от кашля варить.