— Ты сдохнешь! Слышал, малец? Сдохнешь! Сдохнешь!
Старик обожал собственный голос. Он мог повторяться часами, смакуя каждую букву, шипеть, подвывать, даже петь. А вот мое терпение было на исходе. Настолько, что я терял самообладание.
— Ты тоже сдохнешь, проклятый дед! — неловкая попытка огрызнуться вызвала лишь хриплый смех.
— Пф, я свое пожил. А тебе сколько, десять?
И правда, сколько? Я покинул отцовское поместье на двенадцатый день рожденья и пережил пять зим, скитаясь. Если учесть приближающиеся холода мне почти восемнадцать, а всё ещё выгляжу как сопляк.
— О чем задумался, парнишка?
Придется отвечать, иначе он не отстанет. Какие мысли приходят в голову нормальным людям, когда жить им остается меньше суток?
— Вспоминаю лучшие моменты жизни. Семью, друзей и женщин.
— Женщины? Отличная идея!
Сокамерник отодвинулся от меня и закрыл глаза, погружаясь во влажные фантазии. Отвратительный старикан. Рваные обноски, гнилые желтые зубы и торчащие во все стороны седые патлы превращали его в мрачного клоуна. Правда вместо шуток он предпочитал глупые вопросы. Что я чувствую? Раздражение, что так бездарно попался. Злость, что не могу выбраться из столь жалкой тюрьмы. Страх неминуемой смерти. Холод отсыревшей одежды. Как будто это что-то меняет! Чувства бесполезны, важны лишь действия и поступки. Особенно сейчас.
В сотый раз методично изучил камеру. Двойные решетки на узком оконце под потолком, влажные стены поросшие мхом, валяющиеся на полу остатки последнего ужина. Мерзкая на вид каша из перемерзшей репы вызвала приступ тошноты. Она напоминала содержимое переполненного отхожего места и пахла так же.
Подпрыгнув, я уцепился кончиками пальцев за кладку возле окна. Жизнь снаружи шла своим чередом: по узким улочкам крестьяне толкали ручные тележки, хмурые тучи собирались в грозу. Свобода так близко, на расстоянии вытянутой руки. Но мои тонкие пальцы, слабо подходят для гимнастических упражнений. Продержавшись лишь пару мгновений я соскользнул на пол, больно ударившись спиной.
— Что тут происходит? Встать, мелкий! А ты надень штаны! На выход, оба!
Пока ярко разодетый глашатай изучал свои ногти, угрюмые здоровяки пинками вытолкали нас из камеры и потащили через тусклый коридор. Началось.
Кто-то должен был узнать наши последние желания перед смертью, но эту традицию благополучно забыли. Как и последнюю исповедь, и возможность написать завещание. Всё было буднично-серо: нас немного отряхнули, сводили в отхожее место и завязали руки за спиной. Реальность не всегда складывается так, как хотелось бы. Кому как ни мне об этом знать.