Я глубоко вдыхаю влажный воздух оранжереи. Моя жизнь — идеальная конструкция. Никаких лишних побегов. Никакой гангрены.
Я еще не знаю, что мой «заземлитель» уже готовит короткое замыкание, которое сожжет мой мир дотла. Что на том самом объекте, о котором он так буднично врал за ужином, он строит вовсе не стены.
А пока… пока всё спокойно. Я закрываю бокс и иду спать, уверенная, что мой скальпель мне сегодня больше не понадобится.
Я никогда так не ошибалась.
Утро началось с привычного звука — скрежета кофемолки. В нашей квартире этот звук всегда казался мне неуместным, слишком резким для стерильной тишины, которую я так старательно культивировала. Пётр любил кофе «покрепче и погуще», чтобы ложка стояла, а я предпочитала едва окрашенную воду с ароматом арабики. Это была лишь одна из сотен мелочей, в которых мы не совпадали, но за двадцать лет эти мелочи обросли толстой кожей привычки, превратившись в некое подобие гармонии.
Я стояла у окна, наблюдая, как серый рассвет медленно размывает очертания города. На кухонном столе лежала забытая Петром квитанция за электроэнергию, на которой он вчера делал какие-то расчеты карандашом. Рядом — крошки от вчерашнего хлеба. Раньше я бы машинально смахнула их салфеткой, но сегодня мои руки оставались неподвижными.
Вчерашний вечер оставил послевкусие подгоревшего ужина и странной, зудящей тревоги. Пётр был слишком обыденным. Слишком «своим». В хирургии есть понятие «ложной ремиссии», когда пациенту внезапно становится лучше перед окончательным кризисом. Глядя на его широкую спину в застиранной майке, я впервые подумала: а не является ли наша стабильность именно такой ремиссией?
— Ева, ты чего застыла? — Пётр обернулся, помешивая сахар в кружке. — Опять о своих клапанах думаешь? Слушай, тут такое дело… Мне на «Панораму» нужно дозаказать немецкую фурнитуру. Заказчик капризный, аванс задерживает, а сроки, сама понимаешь. Перехватишь мне тысяч сто пятьдесят до конца месяца?
Он произнес это легко, не отрываясь от кофе. Как будто просил передать соль. Сто пятьдесят тысяч. Для него это была абстрактная цифра, для меня — несколько внеплановых дежурств или стоимость курса повышения квалификации, на который я так и не поехала три года назад, потому что «нам нужно было обновить машину Петра».
Я медленно повернулась к нему. Внутри что-то щелкнуло. Тот самый «холодный расчёт», который помогал мне в операционной, внезапно включился здесь, на моей собственной кухне.
— Нет, Петя. Денег нет.
Он замер, так и не донеся кружку до рта. В его глазах отразилось неподдельное, почти детское изумление.