— Нам нужен готовый донор, — продолжил я, вытирая руки ветошью. — Качественный, проверенный механизм. Английский или тульский, старой школы. Но где его взять? Ламздорф нос сует в каждую щель. Если мы запросим выписку из арсенала через канцелярию, он узнает к вечеру. И тогда плакали наши стрельбы.
Мальчик медленно поднял на меня глаза без тени сомнения.
— Зачем нам канцелярия? — спросил он спокойно. — У нас в малом охотничьем арсенале, в том, что в третьем запасном коридоре, висят три старых егерских штуцера. Кажется, еще павловских времен. Тяжелые, неудобные, никто ими лет десять не пользовался. Они там пылью заросли так, что их под описью едва видно.
Я замер. Три штуцера — это три замка. Уже готовых и списанных историей в утиль, но главное — живых.
— Карл Иванович, — сказал я. — Ключи у него?
— У него.
— Он побоится, — покачал я головой. — Старик и так на «валерьянке» сидит после истории с учителями. Если мы попросим его выдать казенное оружие без ведома генерал-адъютанта… он решит, что мы готовим дворцовый переворот. Или сразу побежит к Ламздорфу страховать свою шкуру. Старая бюрократическая крыса почует неладное.
Николай усмехнулся. Но это была не его обычная, мальчишеская улыбка. Уголки губ дрогнули едва заметно.
— Он не побежит, Максим.
Николай встал, отряхнул стружку с колен и направился к выходу. У двери он обернулся.
— Я сейчас пойду к нему. И прикажу выдать эти штуцеры.
— Николай, — я шагнул к нему, понизив голос. — Это риск. Если он пикнет…
— Он будет молчать, — перебил он меня.
В его голосе зазвенел металл. Тот самый, из которого мы не смогли сковать пружину, но который, похоже, был в избытке в характере этого подростка.
— Я объясню ему разницу, Максим. Разницу между просьбой дворового шута, от которого можно отмахнуться, и прямым приказом Великого Князя. Он немец, он понимает разницу. Если я скажу, что это секрет государственной важности — он язык проглотит. А если нет… Тогда он узнает, что гнев Романовых бывает страшнее гнева Ламздорфа.
Он вышел, не хлопнув дверью, а аккуратно притворив её за собой.
Я остался стоять посреди мастерской, чувствуя смесь восхищения и легкого озноба. Кажется, мой «педагогический эксперимент» зашел куда дальше, чем я планировал. Я учил его физике и баллистике, а он попутно выучил урок о природе власти.
Ждать пришлось недолго. Минут сорок, не больше.
Дверь отворилась, и в мастерскую вплыл Карл Иванович. Он был бледен, губы его были плотно сжаты, а в руках он нес длинный, завернутый в сукно сверток, прижимая его к груди, как младенца. За ним, с абсолютно невозмутимым видом, следовал Николай.