Внутри пахло чистотой, известкой и щами из кухни. Все было образцово-показательно: чистые простыни на детских кроватках, тихие, аккуратно одетые дети в классах, бойкие старушки-нянечки из ссыльных, присматривающие за младенцами.
Ольга, забыв о светских манерах, тут же подошла к одной из колыбелей и начала поправлять одеяльце плачущему младенцу.
Я же осматривал все хозяйским глазом.
— Прекрасно устроено, — сказал я губернатору, когда мы вошли в столовую. — Но есть пара мыслей. Вы держите младенцев и их матерей-арестанток вместе.
— Так положено, — кивнул Деспот-Зенович. — Детям нужно кормление!
— Да, но это же так неэффективно! Организуйте ясли так, чтобы матери могли работать в прачечной или швейной мастерской при приюте, а за детьми смотрели те пожилые ссыльные, что негодны к тяжелому труду. Так мы решаем две проблемы: арестантки при деле и окупают себя, а старушки получают кров и пищу за посильный труд.
Губернатор схватил идею на лету.
— А мальчиков-подростков, — добавил я, когда мы проходили мимо плотницкой мастерской, — нужно обучать не только столярному делу, но и телеграфному. Через пять лет хороший телеграфист будет цениться в Сибири дороже любого столяра.
Вечером, в тишине нашего номера в гостинице, Ольга подошла ко мне сзади и обняла. Я стоял у окна, глядя на спящий Тобольск.
— Владислав, это было невероятно… — прошептала она.
Она прижалась щекой к моей спине.
— Подумать только… — ее голос дрогнул. — Что когда-то, в этом самом Тобольске, ты был… простым арестантом!
Она увидела «Господина Тарановского» — человека, который прошел через ад, вернулся оттуда и теперь заставляет губернаторов и князей слушать себя. Человека, который сумел победить саму судьбу.
Через два дня отдыха мы покинули Тобольск. Путешествие превратилось в почти идиллическое скольжение по бескрайней снежной пустыне. За двойными, утепленными стеклами кареты выл ледяной ветер, крепчал мороз, а внутри, в нашем маленьком мирке, было почти нереальное тепло.
Идиллия рухнула на четвертый день пути, где-то на полпути к Омску.
Это случилось на крутом, предательски обледенелом косогоре. Лошади не удержались. Раздался оглушительный, сухой треск ломающегося дерева и визг рвущегося металла. Карету резко дернуло, развернуло поперек дороги и с тяжелым скрежетом завалило набок. Удар был таким сильным, что Ольгу бросило с мягкой лежанки прямо на меня.
— Оля! Ты цела⁈
— Да… кажется… — прошептала она, испуганно выбираясь из вороха мехов. — Что это было?
Я распахнул дверцу, которая теперь смотрела в серое, низкое небо, и выбрался наружу. Ротмистр Соколов и казаки уже спешились и с мрачными лицами осматривали повреждения. Картина была удручающей.