Однако этот пришелец не входил в число моих прежних знакомых. Сухой как жердь, загорелый почти до состояния древесного угля, выгоревшие до соломенного цвета волосы и смотрел на мир очень светлыми, почти бесцветными серыми глазами. В нём не угадывался негроидный тип Земли, скорее он напоминал степняка, которого годами выжигало безжалостное солнце и сушил ветер, задубив кожу до состояния коричнево-чёрного пергамента. Лицо пришельца казалось нечеловечески жёстким, скуластым, с глубоко запавшими щеками и тем специфическим ледяным выражением, которое навсегда застывает на физиономии после слишком частых и близких контактов с чужой смертью.
Память услужливо подкинула мне его имя. Кажется, его звали Дакай Миил.
Он остановился в трёх шагах от меня, и неровный свет факела лёг на каменный пол, высветив лужи крови, распоротого мохоеда, огромную тушу демонического кота и меня самого. Я стоял над всем этим великолепием с зажатым в руках системным копьём, перемазанный грязью, лохматый, злой и, вне всякого сомнения, производил впечатление человека, который решил максимально нестандартно провести свою рабочую смену.
Дакай смотрел на меня в абсолютном молчании.
Я тоже не спешил открывать рот, прекрасно понимая, что оправдание в стиле детского лепета про случайность не выдерживает критики при наличии двух трупов и магического оружия в руках забитого шахтёра.
— Твоя сделал? — наконец нарушил он тишину, выдавив слова свистящим шёпотом на чудовищно ломаном системном языке.
Я перевёл взгляд с гоблина на разорванную пантеру, затем на мохоеда, и в этот момент внутри меня проснулась острая, сугубо земная потребность ляпнуть в ответ отборную чушь. Например, заявить, что эти двое просто не сошлись в вопросах геополитики и поубивали друг друга в споре за древние цвергские выработки, а я тут мимо проходил.
Я подавил этот идиотский порыв. Почти подавил.
— Я, — ответил я таким же тихим, напряжённым шёпотом. — Да. Моя сделал. Или мой. Моё… Чёрт, как там у вас правильно склоняется?
Дакай даже не моргнул, полностью проигнорировав мои лингвистические страдания, и сделал ещё один осторожный шаг вперёд. Его бесцветные серые глаза цепко скользнули по острию Посоха, задержались на рваной ране в груди зверя, оценили брызги крови на стенах и вернулись к моей изготовке. Под этим рентгеновским взглядом мне стало откровенно неуютно, и дело было вовсе не во враждебности гоблина. Просто он смотрел на меня как опытный воин, который принципиально не верит словам собеседника, пока не сопоставит их с положением тел, характером ран и следами обуви на каменном крошеве.