— А что происходит, когда он забывает думать? — с легкой долей ревнивого любопытства поинтересовалась Фэйа, бросив на меня короткий, оценивающий взгляд.
— Тогда он становится не менее опасен, — хладнокровно припечатала Молдра, словно зачитывая приговор полевого трибунала. — Правда, в этом случае угроза распространяется преимущественно на него самого и всех случайных союзников, оказавшихся поблизости.
Я благоразумно решил проглотить эту шпильку и не вступать в бессмысленную полемику, осознавая одну простую жизненную истину. В ситуации, когда две женщины с разным уровнем стервозности увлеченно обсуждают твою боевую ценность через вонючие жерди рабского загона, единственная выигрышная мужская позиция заключается в том, чтобы лежать неподвижно, дышать через раз и не портить наработанную статистику глупыми оправданиями. Дакай Миил пропустил их обмен колкостями мимо ушей и просто коротко кивнул, принимая полученную информацию к сведению с абсолютно непроницаемым лицом.
— Мы, гоблины из племени фоду, поголовно рождаемся воинами своего хотана, — глухо произнес он после затяжной паузы, и в его голосе прорезались незнакомые, жесткие нотки. — Хотан означает наш род, нашу кровную семью. Наша стая всегда выходила в бой на спинах верных хеков, неся с собой тугие луки и длинные копья для удара на скаку. Местные псы привалили большой шайкой. Их вожак, Рваное Ухо, в ту пору еще находился в зените своей грязной силы, и его сводная шайка насчитывала многие сотни свирепых клыков. Мы принять их вызов и принялись методично бить эту мразь на открытой равнине, раз за разом накатываясь волнами. Стрела, еще стрела, снова стрела в уязвимые места, а затем сокрушительный удар тяжелым копьем на полном галопе, ломающий любой пеший строй. Псы пытались держать стену щитов, пыхтеть и дохнуть, пока их щиты не начали с треском падать на пропитанную кровью землю, после чего выжившие просто сломались и бросились убегать.
Его адаптивный системный язык безбожно хромал, откровенно резал слух неправильными конструкциями и бедным словарем, но даже сквозь эту лингвистическую корявость в моем сознании яркими вспышками проступала живая, дымящаяся картина. Бескрайняя, выжженная солнцем степь. Лёгкая, стремительная кавалерия. Загадочные хеки, служащие, судя по контексту, местным аналогом верховых животных, приученных к суровой кочевой жизни. Смертоносная, непрерывная стрельба из луков прямо на полном ходу, сменяющаяся безжалостным таранным ударом. Огромная стая самоуверенных кинокефалов, привыкшая безнаказанно давить любую пехоту массой, внезапно попавшая под методичный каток кочевой войны. И сам Рваное Ухо, тогда еще не загнанный в эту сырую подземную нору, а выступающий в роли грозного полевого командира с весьма внушительной армией.