Курск я видел раньше — пару раз, мельком, проездом через райцентр в областную больницу, когда Валентина простудилась так основательно, что местный фельдшер развёл руками и сказал: «Нет, это не ко мне, это — к ним.» Тогда я смотрел на город через запотевшее стекло УАЗика, думал про температуру жены и не думал про архитектуру.
Теперь думал.
Обком располагался в здании, которое строили, по всей видимости, с одной-единственной целью: чтобы человек, входящий в него, сразу понял, кто он такой. Ответ подсказывала архитектура — монументальная, сталинская, с колоннами толщиной в человека и потолками высотой в три человека. Лестницы широкие, каменные, по ним хорошо маршировать. Коридоры длинные, с дорожками цвета запёкшейся крови, по ним хорошо ходить деловым шагом. Портреты — через каждые двадцать шагов: Ленин с прищуром, Брежнев с орденами, ещё Брежнев с орденами, ещё раз Брежнев, тоже с орденами, причём последних явно прибавилось с прошлого года. Кто-то в обкоме следил за актуальностью коллекции.
Я нёс под мышкой папку с докладом и думал, что три года назад — три обычных года назад, не советских, не попаданческих, а нормальных, московских — я ходил по таким же коридорам. Другие стены, другие портреты, та же суть: здание, которое напоминало каждому входящему, что он тут гость.
Гость с докладом.
Люся, когда я в пятницу сообщил ей, что еду в Курск выступать на областном совещании, посмотрела на меня с таким выражением, с каким смотрят на человека, который только что сообщил о намерении прыгнуть с парашютом. «Павел Васильевич, — сказала она шёпотом, хотя в приёмной мы были одни, — это ж область .» С таким интонированием этого слова, словно «область» — это не административно-территориальная единица, а отдельный биологический вид с непредсказуемыми повадками.
Ну, область. Не впервой.
Хотя — впервой. Именно на доклад — впервые.
УАЗик пришлось отмыть.
Это был принципиальный момент: на областное совещание нельзя приезжать в машине, которая выглядит как участник ралли «Рассветово — Курск через все сугробы». Василий Степанович, которому я передал это пожелание, посмотрел на меня как на человека с причудами, но машину помыл. Даже коврики вытряс. Это было уже сверх программы, и я его искренне поблагодарил.
Крюков сидел рядом, с тетрадью на коленях и видом человека, которого везут на экзамен по собственной воле, но он об этом уже немного жалеет.
— Иван Фёдорович, — сказал я, когда мы выехали за пределы Рассветово и перед нами открылась дорога на Курск, занесённая февральским снегом в оба кювета, — ты зачем тетрадь взял?