Я опустила глаза, чтобы не смотреть на Грейна. Зачем он пришел так рано? До того, как лигур получит все, что хочет? Зачем он вообще пришел? Если бы мне дали выбор — он был бы очевиден. Но выбора не было… Не было.
Я уперлась ладонями в гладкую грудь Грейна, пытаясь отстраниться:
— Тогда чем я буду отличаться от ваших наложниц, ваше высокородие?
Он лишь крепче притянул меня к себе:
— Ты уже от них отличаешься.
Его рука скользнула по спине, но вдруг замерла. Я почувствовала, как он напрягся, по лицу пробежала тень. Грейн бесцеремонно сгреб подол моего платья, рука скользнула по голому бедру, коснулась талии, обожгла спину. Пальцы замерли, нащупав шрамы. Грейн притянул меня к себе еще сильнее:
— Что это?
Я сжалась, лишь по-прежнему упиралась ладонями в его грудь. Молчала. Грейн развернул меня и одним рывком разорвал ворот, оголяя спину. В ушах стоял треск ткани. Я почувствовала, что он отстранился.
— Что это? Тебя били?
Я лишь сгорбилась, закрыла лицо ладонями. Вновь почувствовала, что он коснулся шрамов кончиками пальцев.
— За что тебя высекли? — он будто сцеживал слова сквозь зубы.
Я молчала. Что я скажу? Что это дело рук полоумной высокородной стервы? Что это изменит?
Я вернула на плечи слетевшие лямки:
— Разве здесь нужны предлоги?
Грейн какое-то время молчал, вдруг сдернул разорванное платье, и оно упало к ногам. Я осталась совершенно нагой. Он рассматривал меня, я буквально чувствовала спиной раскаленный взгляд. Рассматривал всю меня. Обошел вокруг, вновь остановился за спиной.
— Мой отец любит сечь рабынь. По поводу и без. Особенно когда повздорит со своей женой.
Я внутренне сжалась. Тогда, тем более, к чему эти вопросы? Кажется, для Грейна все это тоже в порядке вещей.
— Сколько раз тебя высекли?
— Только однажды… — Я с трудом сглотнула: — Пока…
Я напряглась, когда вновь почувствовала его касание, теплое и осторожное. У него были мягкие руки. Прикосновение отдавалось легкой дрожью, но я не испытывала стыда. Он подошел совсем близко, опалял шумным дыханием макушку:
— Кто это сделал?
Я молчала. Мне уже ничем не помочь, а вот излишняя откровенность может сделать только хуже. Если устроители узнают, что я выдала тайны Кольер — мне здесь не выжить ни за что.
Грейн положил руку мне на плечо:
— Кто? Господа держатели?
Я покачала головой.
— Твой заказчик?
Я не шелохнулась.
— Ты знаешь, кто он?
Я помедлила, но покачала головой. Будет только хуже… Еще хуже.
Грейн отошел, но тут же вернулся, и я почувствовала, как на плечи легла шелковая ткань. Он укрыл меня своим халатом, пахнущим горьким риконом. Вместе с тканью будто опустилось какое-то опустошенное спокойствие, которое выливалось беззвучными слезами. Грейн больше не дотронулся до меня. Вернулся в кресло.