— Расскажи мне что-нибудь, Мирая. Расскажи о своих цветах. Сейчас.
Грейн слишком хорошо помнил пронзительный визг, часто оглашающий тотус или покои отца. Когда он был мальчишкой, едва расставшимся с матерью, эти экзекуции были показательными и чуть ли не ежедневными. Чтобы он усвоил разницу. Чтобы ощутил вкус собственного положения и собственного превосходства. Отец слишком сильно хотел видеть истинного высокородного сына, свою копию не только внешне. Это всегда опустошало. Крики долго стояли в ушах, а вид исполосованных тел преследовал по ночам. Это было жестоко. Но отец всеми силами старался вбить в голову сына простую истину — высокородному можно все. Все, что не запрещено императорской волей и Кодексом Высоких домов. Даже если речь идет о чужой жизни. Жалость в подобном деле осуждалась и презиралась.
Однажды Грейн проявил упрямство, ушел, не желая смотреть на чужие страдания. Тогда отец сам нашел его в одной из комнат и несколько раз прошелся хлыстом по спине, пояснив, что это достается исключительно низкородной половине. Грейн сам не знал, что поразило тогда больше: боль или унижение.
Грейн смотрел на белую спину, уродливо изрытую свежими, еще ярко-розовыми рубцами. И внутри все переворачивалось. Сжималось до мучительной судороги, когда он представлял, как хлыст вспарывает тонкую нежную кожу. Рвет, рассекая до крови. У вериек кожа грубее, и кровь на красном почти не заметна. У вальдорок… о, этих мог рассматривать разве что Ледий.
Грейн протянул руку, коснулся ужасных шрамов кончиками пальцев. Мирая вздрогнула, напряглась, будто ждала удара. Немудрено. У какого высокородного выродка поднялась рука? Но зрелище было чудовищным. Грейн невольно вспомнил ее мечтательную улыбку, ее смех, как она касалась его волос, и внутри что-то замирало. Теперь в ушах раздавался свист хлыста и визг. Не ее, чужой. Но Мирая наверняка кричала. Почти так же. Это невозможно вынести молча — он сам прекрасно знал. И они оставили шрамы… Отец не любил потом смотреть на дело собственных рук — дворцовые медики бесследно убирали отметины с истерзанных тел. Здесь же не пожелали… даже понимая, что это обесценит Мираю, как рабыню. Чем больше шрамов — тем доступнее цена. Странное решение: либо слабака, либо женщины.
Грейн подавил порыв положить руки ей на плечи, хотя желание касаться мучило с того самого момента, как Мирая вошла. Почти выкручивало, тянуло жилы. Теперь боялся напугать. Лишь приблизился вплотную, вдыхая знакомый запах волос, и внутри предательски защекотало, зазвенело, отозвалось покалыванием в висках. Странное чувство. Томительно-приятное и одновременно паническое. Будто глотнул горанского спирта или задохнулся ядовитым дымом дарны Ледия. Грейн с усилием выдохнул, словно избавлялся от морока: