Комплексует царь, не считает себя достойным править таким народом.
— Кровь — штука важная, — успокоил его я. — Но физиология у людей во всем мире примерно одинаковая, с поправкой на привычный климат. Я для себя простой критерий определил: если говоришь, а главное — думаешь — на русском, значит русский. Арапа Петра Великого вспомни — на что угодно готов поспорить, что он считал себя русским, а остальные его в этом поддерживали.
— Так! — одобрительно кивнул Император, услышав подтверждение собственным мыслям.
Не кивнул бы, если бы другое думал.
— А Россия, — я пожал плечами. — Страна, не при военных наших будет сказано, все-таки аграрная, и жизнь у народа поэтому циклична — от посевной до сбора урожая. Когда подавляющее большинство живет одним укладом, остальным волей-неволей приходится подстраиваться. Предлагаю использовать термин «коллективное бессознательное» — этакое незримое, но ощутимое разумом индивида над-человеческое информационное поле. Общий знаменатель для нас всех. Император — это ведь и в самом деле должность. Убери нас, поставь править какое-нибудь Временное правительство или столь же полезных петрушек, как великое колесо российской истории совершит свой неторопливый поворот и за пару десятилетий вынесет на самый верх какого-нибудь деятельного грузина, который передушит своих врагов и наладит самодержавное правление с новым юридическим обоснованием — против традиции-то не попрешь, и народ при помощи «коллективного бессознательного» упорно воспроизводит многовековую структуру: на троне — царь, в присутственном месте — вор-чинуша, а на улицах грохочут сапоги царевых людей.
— А почему грузин? — фыркнул не поверивший Александр.
— Чтобы тоже говорил про русских хорошее и записывался в те самые русские. Например — «Я — русский грузинского происхождения».
Посмеялись, я продолжил:
— А Россию посмотреть надо. Правы вы, папа — Петербург с Москвой это даже не капля в нашем болотистом и лесистом море, а так — витрина, нужная для облегчения коммуникации с нашими соседями. Ну и экономика обязывает — предлагаю термин «урбанизация», это когда народ из деревень в города неуклонно переезжает. У нас она пока только первые шаги делает, но процесс не остановить.
— Заметили, — кивнул Александр. — Приходили тут блаженные, Руссо начитавшиеся — мол, человек в гармонии с природой жить должен, на земле, а не в квартире городской. Оно может и правильно, да только кто на заводах-то работать будет? Разве крестьянин винтовку в сарае собрать сможет?
— Так, — подтвердил я. — И здесь тоже можно отыскать важную для понимания России особенность: перемены нам не нравятся. И прогресс не нравится. И вообще главным желанием русского человека является стремление к покою. Пришел человек в мундире — значит жди проблем, это, к сожалению, грустная истина. Хочет русская душа воли да просторов — в них покой лучше чувствуется. Не территориальными приобретениями грёзил Ермак, когда Сибирь воевать шел — просто надоели ему рожи столичные, невмоготу стало под боярами толстощекими ходить, вот и ушел туда, где сам над собой был начальник. Вон она, Империя наша теперь, — указал рукой на Восток. — От границ утративших благодать и рассорившихся промеж себя католиков и до самого Тихого океана. Но увы, от Империи убежать нельзя — догоняет проклятый человек в мундире, средь деревни присутственное место себе строит и сидит в нем, рожа воровская, подати собирает. Здесь мышление нашего, склонного к анархизму и созерцанию наших бесконечных просторов человека делает интересный выверт: ежели от государства сбежать нельзя, значит пусть эти столичные шишки доказывают свою состоятельность через улучшение взаимодействия человека с государственным аппаратом, внушительную армию и геополитическую доминацию. Воевать наш человек вообще ненавидит, как и любой другой человек планеты, но здесь тот же принцип, что и у государства — если уж бояре закусились, значит пусть теперь не плошают. Ванновский два месяца назад сто двадцать казенных тысяч своим прикормленным подрядчикам скормил, получив парочку складов, набитых сапогами на бумажной подошве.