На следующее утро ко мне явился собственной персоной обещанный проводник. Его звали Ах-Ц’иб: «Тот, кто пишет», но, судя по его облику, он не писал уже много лет, если вообще умел это делать. Старик оказался низкорослым, сгорбленным, как карлик, с лицом, сморщенным, как задница старой обезьяны, и таким же отталкивающим.
Глаза его смотрели куда-то внутрь себя, а губы шевелились беззвучно, словно он вёл диалог с невидимыми собеседниками. Одетый в лохмотья, что когда-то назывались набедренной повязкой, он производил отталкивающее впечатление, за его поясом торчал большой обсидиановый нож с выщербленным лезвием, намекающий на очевидные факты. Глаза его реально горели безумием так, что мне при первом взгляде на него даже стало не по себе.
— Это он, — сказал Кан Эк, кивнув на старика, — Чилам-Балам не обманул. Он действительно безумен, но дорогу знает.
Я подошёл к старику, тот поднял на меня мутные, выцветшие глаза и вдруг прошептал.
— Ты тот, кто разговаривал с Кукульканом. Я чую его дыхание на твоей шее.
Я невольно провёл рукой по шраму, отметине Пернатого Змея. Старик усмехнулся, обнажив беззубые дёсны.
— Идём, идём, — забормотал он, — я долго ждал. Мои кости давно хотят лечь в землю, но духи не пускают, говорят, что я должен передать знания отмеченному Кукульканом, и вот ты пришёл. — Старик повернулся и зашагал к выходу из селения, даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, идёт ли кто за ним.
— Стой, старик! Не время идти сегодня.
— Время, именно сейчас время, или ты идёшь, или никогда не найдёшь! — обернулся старик и, на мгновение помедлив, вновь устремился вперёд. Пришлось экстренно собирать людей и следовать за ним, благо все уже давно находились рядом и ждали только команды.
Я взял с собой четверых: Кан Эка, Пончо и двух самых надёжных индейцев из отряда. Пятым стал сам Ах-Ц’иб, что ждал нас на окраине селения. Он увидел, что я не стал мешкать, и поэтому остановился, ожидая, когда добегут мои люди, и как только все собрались, он тут же устремился вперёд, а мы гуськом зашагали вслед за ним.
Ах-Ц’иб шёл впереди, ни разу не остановившись, не сверившись с солнцем, не глядя на тропу. Он просто шёл, словно его вели невидимые нити, натянутые между деревьями.
К вечеру мы углубились в такие дебри, где даже Кан Эк бывал всего несколько раз. Воздух стал тяжёлым, почти осязаемым, и пахло в нём не только прелой листвой, но и чем-то древним, давно забытым. Ах-Ц’иб вдруг остановился, поднял руку.
— Тихо, — прошептал он. — Они слушают.
— Кто? — спросил Пончо, хватаясь за винтовку.