Она казалась полностью погружённой в себя: напевала какой-то мотив, знакомый до дрожи, но я не мог вспомнить, где слышал его раньше. Лёгкое покачивание ног в воде сопровождалось тихими всплесками, создавая ритм. Голос её очаровывал — нежный, чистый, с той самой лёгкой хрипотцой, от которой по телу бегут мурашки. Она пела свободно, с наслаждением, для себя. И даже несмотря на расстояние, в этом голосе чувствовались уверенность и красота, как у тех, кто умеет владеть и собой, и чужим вниманием.
Я остановился, внимая, не в силах идти дальше. Слов не разбирал — будто язык был мне незнаком, и всё же в мелодии было что-то удивительно близкое, родное. Странно. Слишком странно. А вдруг она уже знает, что я здесь? Вдруг её пение — не просто песня, а способ воздействовать на того, кто подойдёт?
Я мотнул головой, стряхивая лёгкое оцепенение, и решительно двинулся дальше. Она сидела в такой позиции, что вполне могла заметить меня краем глаза, да и шаги мои здесь были не такими уж тихими — осенние листья, уже опавшие, хрустели под ногами на весь лес.
Когда расстояние между нами сократилось примерно до пятидесяти метров, она замолкла и перестала двигать ногами. Повернула голову в мою сторону — спокойно, без удивления. Но промолчала.
— Добрый день! — поздоровался я дружелюбно, не сбавляя шага. — Замечательно поёшь. На твою песню вот пришёл.
— А, это ты. Привет, — откликнулась она с лёгкой улыбкой, продолжая рассматривать меня, будто сравнивая с ожиданиями. — Пришёл ты не на мою песню, не стоит лукавить.
— Ну хорошо-хорошо, ты права. Но поёшь-то ты всё равно замечательно, — сказал я. — Не против, если я чуть-чуть нарушу твоё личное пространство?
— Не против. Подходи, будем знакомиться.
Когда я подошёл ближе, её первые слова повторились в голове: «А, это ты», — и стало ясно: она знает, кто я. Не случайно же встретила так спокойно.
Сейчас между нами была всего пара шагов, и я наконец смог рассмотреть её во всех деталях.
Платье оказалось чёрным, с открытыми плечами и вырезами по бокам почти до самой талии. Из-за тонкой ткани всё, что должно было соблазнять, соблазняло. Трусики на ней отсутствовали — это было видно благодаря боковому вырезу, особенно в такой позе, в которой она сидела. Талия подчёркнута широким алым поясом из мягкой ткани, застёгнутым на бронзовую пряжку в форме ромба. Грудь — небольшая, но аккуратная, с отчётливо просвечивающимися сквозь ткань сосками. Всё в её облике говорило о контролируемой откровенности — не вульгарной, а уверенной и осознанной.
Она сделала вид, что не заметила моего взгляда, — или действительно не придала значения — и, посмотрев на меня своими карими глазами, глубокими, внимательными, с едва заметной игрой света в зрачках, спросила: