В кустах справа от нас раздался отчетливый шорох.
Это был не ветер. Это был тяжелый, размеренный хруст, с которым кто-то крупный пробирался сквозь валежник.
Лошадь всрапнула, тревожно заржала и начала пятиться назад. Моя правая нога, зацепленная за луку, болезненно вывернулась. Я инстинктивно вцепилась в гриву животного, теряя и без того хрупкое равновесие. Если она сейчас понесет или встанет на дыбы — я не удержусь. Я упаду прямо под копыта или на эти торчащие коряги.
— Тише, девочка, тише… — зашептала я, гладя дрожащую шею кобылы.
Шорох приближался. В просвете между пожелтевшими кустами лещины мелькнула огромная темная тень. Сердце в груди забилось с такой скоростью, что мне стало больно дышать. Охотничьего кинжала у меня не было — я же фрейлина, мне полагалось лишь красиво улыбаться.
Я замерла в своем неудобном седле, парализованная ужасом, не в силах ни бежать, ни кричать, глядя, как ветки кустарника медленно раздвигаются, выпуская наружу хозяина этого зеленого лабиринта.
Глава 28. Хранитель чащи и случайная искра
Ветки орешника с треском раздвинулись, но вместо оскаленной волчьей морды или медвежьей туши из зеленых зарослей выступила человеческая фигура.
Я судорожно выдохнула, чувствуя, как холодный пот струится по спине под плотным сукном амазона.
Передо мной стоял мужчина. Он был поистине огромного, медвежьего роста, с широченным разворотом плеч, которые едва помещались в форменный зеленый кафтан императорского егеря. Густая, окладистая борода с легкой проседью скрывала половину лица, но из-под кустистых бровей на меня смотрели на удивление светлые, смеющиеся глаза. За спиной у него висело тяжелое охотничье ружье, а на широком кожаном поясе тускло блестел длинный нож.
— Заблудились, Ваше Сиятельство? — голос у него оказался густым, рокочущим, как шум ветра в кронах вековых сосен.
В нем не было ни капли того подобострастного, забитого блеяния, которое я привыкла слышать от дворцовой челяди. Он смотрел на меня спокойно, с легким, почти отеческим прищуром, словно я была не блестящей фрейлиной Екатерины Великой, а заблудившейся в лесу девчонкой.
— Я… я отстала от свиты, — стараясь вернуть голосу прежнюю властность, произнесла я, хотя пальцы всё еще нервно комкали поводья. — Моя лошадь понесла не туда.
— Оно и немудрено, — егерь подошел ближе, и кобыла, до этого нервно прядавшая ушами, вдруг успокоилась, потянувшись мордой к его огромной, загрубевшей ладони. Он ласково потрепал ее по шее. — Там столько шуму наделали, в рога трубят, собаками травят. Тут не то что лошадь, тут леший со страху в болото утек бы. Позвольте, барышня, я вас выведу. Звать меня Митрофаном.