Внезапно я осознала, что вокруг стоит оглушительная, звенящая тишина.
Я резко распахнула глаза и выпрямилась в своем пыточном седле, судорожно вцепившись свободной рукой в луку.
Где лай гончих? Где пронзительные звуки охотничьих рожков? Где конский топот и веселые голоса свиты, которые еще десять минут назад оглушали меня со всех сторон?
Исчезли. Всё поглотил густой, первобытный весенний лес.
Моя кобыла, воспользовавшись тем, что всадница витала в облаках, давно свернула с просеки и теперь неспешно брела сквозь густые заросли папоротника и высокого кустарника, изредка останавливаясь, чтобы пожевать траву.
— Но! Пошла! — дрогнувшим голосом скомандовала я, дернув поводья.
Лошадь недовольно фыркнула, но послушно сделала несколько шагов вперед и остановилась.
Я огляделась по сторонам, и липкий, холодный страх ледяными мурашками побежал вдоль позвоночника. Мы находились в самой чаще. Огромные, вековые ели и сосны смыкались над головой плотным шатром, не пропуская солнечный свет. Внизу царил полумрак, разбавленный лишь пятнами,пробитыми в листве лучиками солнца.
Ни дорожек. Ни тропинок. Ни даже едва заметного следа от копыт или сапог егерей.
— Твою мать… — прошептала я по-русски, совершенно не заботясь об этикете фрейлины.
Паника, настоящая, животная, начала подниматься от живота к горлу. Это был не благоустроенный парк Зимнего дворца. Это был дикий лес восемнадцатого века. Лес, в котором водились медведи, рыси, стаи голодных волков. Лес, в котором промышляли беглые каторжники и разбойники, для которых одинокая аристократка в золотом позументе и на дорогой лошади была равносильна сундуку с сокровищами.
Я попыталась развернуть кобылу, чтобы пойти по собственным следам. Но опавшая листва скрывала всё. В какую сторону мы свернули с просеки? Направо? Налево? Деревья вокруг казались абсолютно одинаковыми — серые, замшелые стволы, преграждающие путь.
— Эй! — крикнула я, сложив ладонь рупором. — Есть кто-нибудь?!
Мой голос прозвучал жалко и глухо, мгновенно утонув во влажном лесном воздухе. Ответом мне было лишь карканье ворона где-то высоко в ветвях. Птичий крик прозвучал зловеще, как насмешка над моей беспомощностью.
«Дыши, Алиса. Просто дыши. Ты не можешь запаниковать. Если ты начнешь метаться, лошадь тоже испугается», — приказывала я себе, хотя руки, сжимающие поводья, дрожали так, что звенела кожаная сбруя.
Я тронула лошадь пяткой левой ноги — единственной, которая была свободна. Кобыла сделала несколько шагов, хрустя сухими ветками под копытами, и вдруг резко остановилась, прядая ушами.