— Вы играете в опасные игры, Одоевская, — тихо произнес он, глядя на меня в упор. — Вызов Императрице в присутствии всего двора… Это Сибирь. Монастырь. Пожизненное заключение в каменной келье. И ради чего? Ради того, чтобы доказать мне, что вы — не та наивная девочка, которую я знал раньше?
Он наклонился ко мне так близко, что я могла разглядеть крапинки в его серых радужках. Его дыхание коснулось моей щеки.
— Я знаю, кто вы, Анна. И я знаю, чего вы хотите. Вы хотите власти. Вы хотите роскоши. Вы хотите этого напыдренного бездельника Алексея, который смотрит на вас как на богиню.
— А вы? — я подалась вперед, сокращая расстояние между нами до неприличия. Запах его парфюма закружил голову. — Чего хотите вы, Александр? Разгадать мою тайну? Или… владеть ею?
Александр замер. Серебряная лупа в его руках перестала вращаться. Он смотрела на меня так, словно видела впервые. И в каком-то смысле так оно и было. Вместо наивной, послушной фрейлины передо ним стояла женщина с колдовскими фиалковыми глазами, женщина, которая привыкла сама распоряжаться своей судьбой.
— Я хочу одного, Анна, — его шепот был опаснее крика. — Чтобы эта дряхлая руина- Голицын никогда не прикасался к вам. И чтобы эта фарфоровая кукла, которой вы стали сегодня, принадлежала только мне.
Он наклонился к моим губам, и я почувствовала жар его тела сквозь слои шелка и жесткий корсет. Это был вызов. Искры, которые летели между нами в кабинете, снова вспыхнули, но на этот раз — в присутствии всего двора.
Но размышлять мне не дали. Прасковья впорхнула в нишу окна, ее лицо было бледным и перепуганным.
— Ваше Сиятельство… Анна Александровна… Посыльный от Ее Императорского Величества!
Я мгновенно подобралась. После вчерашнего триумфа и этого танца… Государыня хотела меня видеть. И я чувствовала, что этот разговор не будет приятным.
Я велела Прасковье быстро приготовить мне платье из темно-бордового бархата. Оно было строгим, но элегантным, без лишних кружев, подчеркивающим серьезность моих намерений. Волосы мы гладко зачесали назад, украсив лишь простой жемчужной нитью. Я хотела выглядеть не как легкомысленная фрейлина, а как женщина, готовая держать удар.
Когда я вошла в Малый кабинет Государыни, Екатерина Алексеевна сидела за своим письменным столом. Я присела в глубоком, почтительном реверансе и замерла, ожидая позволения выпрямиться.
Наконец Императрица отложила перо. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня своим пронзительным, синим взглядом. В нем не было вчерашней мягкости. В нем была сталь и холод.
— Встань, Одоевская, — голос ее прозвучал глухо, с тем самым немецким акцентом, который становился сильнее, когда она была недовольна.