Я не была Анной Одоевской, послушной фрейлиной восемнадцатого века. Я была Алисой из Москвы двадцать первого века. Девушкой, которой не раз приходилось защищать свои проекты перед суровыми инвесторами. Девушкой, которая привыкла сама распоряжаться своей судьбой. И я не собиралась сдаваться так просто.
Я подняла голову, распрямив спину с такой гордостью, на которую только было способно это хрупкое тело, и посмотрела прямо в синие глаза Императрицы. Холодно. Высокомерно. С той самой хищной усмешкой, которой я научилась у нее.
— Это… это такая честь, Ваше Императорское Величество, — я присела в легком, едва уловимом реверансе, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но я… я не знаю, как выразить свою благодарность за вашу… заботу.
Я сделала многозначительную паузу, и Екатерина чуть прищурила свои темно-синие глаза. Она поняла. Она все поняла. Это был вызов. Искры, которые летели между нами в кабинете, снова вспыхнули, но на этот раз — в присутствии всего двора.
— Выразишь ее, когда станешь графиней Голицыной, Аннушка, — сухо ответила Императрица, и на ее губах заиграла та же хищная усмешка. — А теперь — иди. Князь ждет тебя.
Я повернулась, молясь, чтобы мои дрожащие колени не подвели меня на гладком паркете, и сделала шаг вперед.
— Позвольте, Ваше Императорское Величество, — раздался за моей спиной низкий, бархатный голос Александра Куракина.
В следующее мгновение он поравнялся со мной и властно, не спрашивая разрешения, подставил свой локоть. Мне ничего не оставалось, кроме как опереться на его руку. Сквозь тонкую ткань моей перчатки и плотное сукно его мундира я чувствовала тепло его тела и стальные мышцы. Эта близость нервировала, будоражила, заставляла дышать чаще.
Мы шли по бесконечным галереям Зимнего дворца. Граф Куракин двигался бесшумно, по-кошачьи плавно, несмотря на свой рост и тяжелые форменные сапоги. Я старалась идти ровно, постукивая тростью в такт нашим шагам.
— Итак, — нарушил тишину Александр, не глядя на меня. — Счастливая невеста. Небесно-персиковый шелк без рюшей… Оригинально. Смело. Все кавалеры сегодня были у ваших ног. Кроме одного.
Удар был точным. Он ревновал. Сердце предательски екнуло, но я заставила себя усмехнуться в ответ.
— И кто же этот несчастный, граф? — я вложила в эту улыбку всю надменность, на которую была способна.
— Тот, кто не достоин прикасаться к вам сегодня, Анна Александровна. Тот, кто предпочел бы сжечь этот дворец, чем видеть вас женой этого дряхлого старца.
Он остановился, вынудив остановиться и меня. Мы стояли в нише огромного окна, выходящего на заснеженную Неву. Дневной свет падал на его лицо, подчеркивая резкий профиль и тонкий, едва заметный шрам, пересекающий левую бровь.