Амалия охнула, прижав руки к щекам. Ее мозг сплетницы моментально заработал, вычисляя жертву.
— Помолвка? Нелюбимый старик? Матерь Божья, Аннет! Да ведь старый граф Разумовский старше княжны Ушаковой на тридцать лет! Неужели Софья… Неужели она крутит роман с этим нищим Залесским прямо перед свадьбой?!
— Я не называла имен, Амалия! — я испуганно прижала пальцы к губам. — Умоляю, забудь! Если это дойдет до Государыни… Это такой скандал! Пообещай мне, что ты никому не скажешь!
— Могила! — торжественно поклялась Строганова, но ее взгляд уже метался по гостиной, выбирая, к кому первому подойти с этой сногсшибательной новостью.
Я отвернулась, пряча торжествующую улыбку за веером. Посеянное зерно взойдет уже к утру. Завтра весь двор будет тайком следить за каждым шагом Залесского и Ушаковой, ожидая подтверждения слухам. Софья сама выкопала себе яму. А я просто сделаю так, чтобы она в нее упала.
Возвращаясь в Тронный зал, я чувствовала себя совершенно иначе. Страх ушел, остался лишь холодный расчет. Я остановилась у колонны, окидывая взглядом пеструю толпу.
И тут я встретилась с ним.
Александр Куракин стоял на противоположном конце зала, облокотившись о мраморный пилон. В руке он небрежно держал бокал с шампанским. Он не смотрел на собеседников, он смотрел только на меня. И в его стальном взгляде читалось что-то пугающе похожее на понимание.
Словно он видел насквозь и мою ярость, и мой страх, и мою маленькую победоносную интригу.
Я не отвела глаз. Я медленно, с достоинством подняла свой веер и прикрыла им половину лица, оставив лишь глаза, бросающие ему молчаливый вызов. «Смотри, Ледяной граф. Смотри внимательно. Потому что завтра будет по-настоящему жарко».
Глава 8. Гатчинский вызов и гнев Императрицы
Утро после бала началось поздно. Я проснулась оттого, что солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, настойчиво щекотал мне веки. Тело ныло после вчерашних танцев, а корсет, казалось, до сих пор сжимал ребра фантомной хваткой. Но хуже всего было в голове. Там царил полнейший хаос, и в центре этого хаоса царил образ графа Александра Куракина. Его стальной взгляд, жар его тела, его дерзкие, опасные слова…
«Если эта голова падет к вашим ногам, Одоевская, я сочту это за честь».
Я со стоном уткнулась лицом в подушку. Но влюбиться в такого человека было самоубийством. Умный, циничный, опасный, он видел меня насквозь. Или думал, что видел. И это притягивало меня к нему с силой, которой я не могла противостоять.
Мои размышления прервала Амалия, которая влетела в комнату, словно вихрь, обдав меня ароматом розовой воды и жасмина. На ней было утреннее платье из нежно-голубого шелка, и лицо ее так и сияло восторгом.