— Конечно, помню! Мы тогда места себе не находили, думали, тебя волки съели.
— Моя лошадь тогда понесла. Я оказалась в самой чаще, ветка сбила с меня шляпу, волосы растрепались, я едва держалась в седле. И тут из кустов выскочил он. Митрофан. Он перехватил узду голыми руками, осадил обезумевшую лошадь так, что она на дыбы встала. А потом…
Я сделала театральную паузу. Амалия подалась вперед, едва не вывалившись из седла.
— Что «потом», Аннет?! Не томи!
— Потом он снял меня с седла. Но он смотрел на меня не как на фрейлину Ее Величества, Амалия. В этом лесу, вдали от дворца, эти сословные границы исчезают. Он смотрел на меня, как голодный волк на добычу. В нем была такая дикая, первобытная мужская сила, какой не найдешь ни в одном из наших напудренных кавалеров. Мы стояли вплотную. Я чувствовала запах хвои, кожи и пота, исходивший от него. И знаешь, что он сделал? Он не стал кланяться. Он прижал меня спиной к дереву и поцеловал.
Амалия ахнула, прикрыв рот ладонью в перчатке. — Mon Dieu! Крепостной егерь?! Поцеловал княжну?!
— Грубо, жадно и так, что у меня искры из глаз посыпались, — с легкой, порочной улыбкой призналась я, вспоминая ту короткую вспышку адреналина. — И самое ужасное, Амалия… я не закричала. Я позволила ему это. На одну, бесконечно долгую минуту я забыла обо всем на свете. А когда вдали послышался лай собак, он просто отстранился, посадил меня в седло, хлестнул лошадь и исчез в кустах, как леший.
Амалия смотрела на меня огромными, круглыми глазами. Вся ее парижская томность испарилась без следа.
— Ну ты и лицемерка, Анна Одоевская! — наконец выдохнула она, разразившись звонким, заливистым смехом. — И эта женщина читала мне морали про маскарад в Версале и незнакомца в маске Пьеро?! Да ты сама грешница похуже моего! Связаться с дикарем в лесу!
— Я с ним не связывалась, это был просто минутный порыв, — рассмеялась я в ответ, чувствуя невероятную легкость от этого признания. — Но согласись, иногда полезно сбросить с себя всю эту дворцовую позолоту и вспомнить, что мы просто живые люди из плоти и крови.
Мы ехали по осеннему лесу, смеясь до слез, словно две девчонки, сбежавшие с урока. И где-то там, за деревьями, мелькал зеленый кафтан егеря Митрофана — моего маленького, грубого секрета, напоминающего о том, что под шелками и корсетами в этом веке скрывались самые настоящие, неприрученные страсти.
Глава 62. Слухи на конюшне и сладкое наваждение
Осенняя охота отгремела, оставив после себя ворох светских сплетен, горы подстреленной дичи и странный, тревожный след в моей душе.