— Перестань дрожать, дитя мое, — мягко произнесла Государыня, подходя ко мне и кладя свою теплую руку на мое плечо. — Вода отступит. Завтра начнется работа. Мы отстроим Коломну заново, сделаем ее каменной. Петербург видел много бед, и это лишь закалит наш народ.
Когда забрезжил серый, хмурый рассвет, шторм наконец начал стихать, и вода поползла обратно в русло, обнажая страшные разрушения. Разрушенная городская инфраструктура, размытые дороги, тысячи оставшихся без крова людей — восстановление всего этого займет много лет и потребует значительных финансовых ресурсов из казны.
Но глядя на то, как Екатерина уже с утра отдавала четкие, жесткие приказы министрам о выделении хлеба, отправке гвардейцев на расчистку завалов и погребение погибших, я поняла одну важную вещь. Власть этой женщины держалась не на позолоте карет и не на фаворитах в ее спальне. Ее настоящей силой была эта первобытная, непреклонная воля, способная противостоять даже разъяренной Неве. И сидя рядом с ней в ту страшную ночь, я научилась у нее главному правилу этого века: в любой буре нужно оставаться кремнем.
Глава 52. Рождественский снег и версальский незнакомец
Зима милосердно укрыла изувеченный осенним наводнением Петербург толстым, сверкающим слоем чистого снега. Приближалось Рождество. Зимний дворец вновь наполнился запахом хвои, воска и предвкушением праздничных балов. Казалось, жизнь вернулась в свое привычное, блестящее русло.
Но моя рутина была взорвана совершенно неожиданным известием. В столицу из Парижа внезапно, словно спасаясь от пожара, вернулась Амалия.
От той ослепительной светской львицы, которая уезжала покорять Версаль с миллионами покойного Голицына, не осталось и следа. Когда я впервые увидела ее, она больше напоминала сломанную куклу. Амалию мутило от любых запахов, она целыми днями рыдала, уткнувшись в подушки, и находилась в глубочайшей, черной депрессии.
Она была беременна.
Понимая, что подруга находится на грани нервного срыва, я поспешила в покои Императрицы. Екатерина, выслушав мою просьбу отлучиться из дворца, лишь снисходительно покачала головой. Чужие слабости всегда вызывали у нее смесь жалости и презрения, но она благосклонно отпустила меня, велев привести вдову в чувство, пока по столице не поползли грязные слухи.
Я перебралась в роскошный московский особняк Амалии (ныне пустовавший без хозяина) и проводила с ней сутки напролет.
Сидя у ее постели, я подавала ей тазы, когда накатывали приступы жестокого токсикоза, отпаивала мятным отваром и вытирала заплаканное лицо. Несмотря на свое ужасное состояние и спешное бегство из Франции, Амалия про меня не забыла. Когда ей стало немного легче, она велела служанкам внести в спальню огромные дорожные сундуки.