Комната была просторной, со стенами, обитыми темным деревом и зеленым шелком. Вдоль них высились книжные шкафы, забитые фолиантами. Никаких легкомысленных амуров и фривольных картин — только карты, глобусы и строгие портреты.
В центре кабинета, за массивным письменным столом, заваленным бумагами, сидела женщина.
Екатерина Великая.
Мое сердце пропустило мучительный удар, а ладони, сжимающие набалдашник трости, мгновенно вспотели. В учебниках истории и на парадных портретах ее часто изображали холодной, монументальной богиней в короне. В реальности же передо мной сидела полная, статная дама средних лет в довольно простом (по меркам двора, разумеется) утреннем платье из фиолетовой тафты. На ее волосах не было сложной башни из локонов, лишь аккуратная напудренная прическа, прикрытая изящным кружевным чепцом.
Но стоило ей поднять от бумаг голову, как всякая иллюзия простоты испарилась. Ее глаза — пронзительно-синие, цепкие, умные — просвечивали насквозь. В этом взгляде была такая колоссальная, тяжелая власть, что мне на секунду захотелось сжаться в комок и спрятаться за широкую спину гвардейца. Это был взгляд генерального директора огромной корпорации под названием «Российская Империя». И сейчас этот директор оценивал свою воскресшую подчиненную.
У ног Императрицы лениво подняла голову изящная левретка, но, не издав ни звука, снова уткнулась носом в лапы.
— Ваше Императорское Величество, — я сделала глубокий вдох, подавляя дрожь в коленях, и начала медленно, плавно опускаться в глубокий придворный реверанс.
Корсет безжалостно впился в ребра, прострелив болью позвоночник. Трость скользнула по паркету, но я удержала равновесие, склонив голову так низко, что напудренные локоны коснулись шеи. Я замерла, не смея выпрямиться без разрешения.
Тишина в кабинете стала осязаемой. Только мерно тикали напольные часы в углу да шуршало перо — Государыня невозмутимо дописывала какую-то фразу. Каждая секунда в этой неудобной позе казалась вечностью. Мои бедра начали мелко дрожать от напряжения.
— Встань, Аннушка. Подойди ближе, — наконец раздался глубокий, с легкой, едва уловимой хрипотцой голос. В нем слышался мягкий немецкий акцент, который она так и не смогла изжить до конца.
Я с облегчением выпрямилась, опираясь на трость, и сделала несколько шагов к столу.
Екатерина отложила перо, изящным жестом открыла золотую табакерку, усыпанную бриллиантами, и, взяв щепотку нюхательного табака, вдохнула. Затем она скрестила пухлые руки на столешнице и впилась в меня взглядом.
— Доктора клялись мне, что ты не переживешь эту ночь, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла Императрица. — Твой пульс угасал, а жар сжигал тебя изнутри. Я уже приказала заказать заупокойную службу. И что же я вижу? Ты бледна, как полотно, но в глазах твоих больше жизни, чем у половины моего двора.