Властитель половины Европы. Монарх, чьего двора боятся и которым восхищаются. Человек, от которого сейчас зависит жизнь и миссия моего Александра Куракина, скрывающегося в парижских тенях.
— Невероятно… — прошептала я, чувствуя, как на губах сама собой расползается растерянная улыбка. — Король-слесарь?
— Именно так, — Джеймс довольно кивнул и снова притянул меня к себе, накрывая мои губы своими. — Так что оставим королям их замки, а дипломатам — их тайны. У нас с вами есть дела поважнее, княжна.
Глава 40. Петергофские фонтаны и щедрость Императрицы
Лето обрушилось на Петербург внезапно, душным маревом и знаменитыми белыми ночами, стирающими грань между сном и явью. Двор, спасаясь от городской духоты, раскаленного камня и зловония столичных каналов, перебрался в Петергоф.
Переезд означал смену декораций, но не правил игры. Жизнь закружилась в бесконечном, слепящем вихре: прогулки по тенистым аллеям Нижнего парка, брызги золотых фонтанов, маскарады, лодочные катания и грандиозные фейерверки над темными водами Финского залива.
В этой пестрой суете мои встречи с Джеймсом стали редкими. Его строгий, уединенный особняк остался на Английской набережной в столице, а в тесноте петергофских павильонов, где у стен в буквальном смысле были уши, уединиться оказалось куда сложнее.
Но парадокс заключался в том, что именно эта вынужденная разлука сделала наши тайные свидания еще более обжигающими. Когда нам удавалось урвать час в дальних покоях или пересечься в уединенных беседках парка, в лорде Мальмсбери больше не было и следа лондонской меланхолии. В этих встречах теперь пульсировала жадная, срывающая все маски страсть и абсолютная, пугающая откровенность. Джеймс доверился мне полностью. В перерывах между поцелуями этот гениальный дипломат шептал мне вещи, от которых у любого агента Тайной канцелярии случился бы инфаркт от радости.
Светлейший князь Потёмкин был доволен. Получая от меня через верных слуг зашифрованные записки с выжимками из откровений англичанина, он лишь довольно щурил свой единственный глаз, выстраивая внешнюю политику Империи так, чтобы британский лев сам, добровольно зашел в изящный русский капкан.
Довольна была и Государыня. Во время наших редких шахматных партий на террасе Монплезира она больше не угрожала мне ссылкой. Напротив, в ее пронзительном синем взгляде появилось нечто вроде холодного уважения к моему таланту лицедейки.
Награда за мою идеальную шпионскую работу не заставила себя ждать.
Она обрушилась на меня душным июльским утром в виде тяжелой гербовой бумаги с личной сургучной печатью Екатерины Великой. Я развернула документ, сидя у открытого окна в своих покоях, и несколько минут просто смотрела на витиеватые строчки, не веря собственным глазам.