Он закрыл глаза. Я видела, как напряжение уходит из его лица — то самое напряжение, которое он носил в себе месяцами, годами. Война закончилась. И он позволил себе в это поверить.
— Когда меня выпишут? — спросил он через минуту.
— Нескоро. Врачи говорят, минимум три недели в стационаре, потом реабилитация.
— Три недели — это много, — он нахмурился. — У меня дела. Компания, документы…
— Компания подождёт. Олег разбирается со всем. — Я поправила одеяло. — А ты будешь лежать и набираться сил.
— Ты всегда такая строгая?
— Только когда ты валяешь дурака и лезешь под пули.
— Это была не пуля, а мой отец, — усмехнулся он. — Я не мог позволить ему навредить тебе.
— Ты мог позволить ему убить себя.
— Нет. — Он посмотрел на меня долгим, серьёзным взглядом. — Я обещал тебе ночь. Помнишь? В подвале. И я не нарушаю обещаний.
Я снова заплакала — тихо, беззвучно. Он поднял руку и, преодолевая слабость, коснулся пальцами моей щеки, стирая влагу. Этот простой жест стоил ему усилий, но он сделал его.
— Не плачь, — прошептал он. — Всё хорошо. Я здесь.
— Я знаю. — Я поймала его руку и поцеловала ладонь. — Ты здесь.
Долгое время мы молчали. В палате тихо попискивали приборы. За окном всё падал снег, укрывая город белым покрывалом. Я держала его за руку и думала о том, что когда-то — кажется, целую жизнь назад, — я стояла в нотариальной конторе и считала этого человека своим врагом. А теперь я не могла представить жизни без него.
— Я люблю тебя, — сказала я.
— Я знаю, — ответил он. — И я тебя.
Дни в больнице тянулись медленно, но теперь они были наполнены надеждой. Артём постепенно возвращался к жизни: сначала начал есть твёрдую пищу, потом — сидеть без подушек, потом — ходить, держась за мою руку, по палате. Врачи удивлялись его темпам восстановления, но я не удивлялась. Я знала, что мой муж — самый упрямый человек на свете.
Однажды, когда он уже мог сидеть в кресле у окна, я пришла к нему с новостями. Олег передал, что Виктору предъявлены обвинения по десятку статей: от финансовых махинаций до организации убийств и похищений. Суд обещал быть громким. Адвокаты семьи, нанятые ещё дедом, теперь работали на нас — и обещали, что Виктор больше никогда не выйдет на свободу.
— Он получит по заслугам, — сказал Артём, глядя в окно. Его голос был спокоен, но я видела, как напряглись его плечи. — Я не чувствую ни злорадства, ни торжества. Только усталость.
— Это нормально, — я села на подлокотник его кресла. — Ты прошёл через ад. Усталость — это даже хорошо. Значит, ты человек.
— Я человек, — повторил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на изумление. — Благодаря тебе.