— Наверное, не получилось у художника, но зачем так кромсать-то? — Мария Спиридоновна попыталась сложить кусочки. — Сюрреализм какой-то, — задумчиво оценила она сюжет. На картине в небе парила скованная белыми цепями девушка, то ли в ночнушке, то ли в платьишке таком сельском. Светлые волосы барышни закрывали лицо, наклоненное к земле. А внизу из куска скалы, висящей над пропастью, вырастал замок с башней. Башня тянулась, как пика, пытаясь проткнуть парящую девушку, которую цепи связывали с этой скалой. Вокруг в вихре цветной пыли летали крылатые люди со злобными лицами, часть этих крылатых улетала в синюю дыру, намалеванную в углу картины. И на заднем фоне, как скалящиеся зубы, из тумана проступали горы.
— Жуть какая, — Марья передернулась, — хотя на Земле бы оценили. Там любят полоумных чудиков, такое малюющих.
Сама Мария Спиридоновна больше любила красивые светлые пейзажи Шишкина и прозрачные акварели Бенуа. Они были как-то незатейливы, реалистичны и понятны ее простой деревенской душе.
Внизу на холсте виднелась жирная размашистая подпись — «Ульрика». Марья предположила, что, видимо, художница была девушка. Хозяйка этих помещений или ее дочь.
— Вроде и в царской России аристократок учили живописи помимо вышивания, музицирования и французского, — вспомнила Мария Спиридоновна. За пазухой закопошились фейки. Они выползли, цепляясь за мех шубки, ей на плечи. Личики не были уже такими бледными, но крылышки по-прежнему уныло висели и мерцали пыльцой едва-едва.
— Что же с вами делать-то? — Марья бережно взяла их в ладони. — Как вас лечить? Сумки-то Манефиной нет, у Кронова в кармане лежит. Да и где остальные сгинули, непонятно, — удрученно вздыхала она.
— Нам уже получше, бабушка, — хрипло ответил Эм, вытаскивая из своих запасов конфеты. — Крылья только не слушаются. Но в академии Бяо что-нибудь придумает, когда вернемся.
— А мы где? — Ниле, жуя конфету, крутила головой во все стороны. Даже болезнь фею от любопытства не избавила. — Ой, дракончик! Давайте его себе возьмем? Он ведь здесь никому не нужен, зачем тут валяться будет?
Марья присмотрелась к столу, куда указывал пальчик фейки. Из-под бумаг виднелся серебристый дракончик, наверное пресс-папье для бумаг. Свернувшийся кольцом, со сложенными крыльями, он блестел синими камешками глаз.
В жизни Марья не брала ничего чужого, но умоляющие глазки больной Ниле, которая ни в какую не хотела оставить блестящего дракошу, заставили ее сунуть вещицу в карман.
«Похоже, тут все равно вещи не берегут, — оправдывала она свое поведение, — а спросит кто, так верну. Мне чужого не надо, а пока пусть ребятня поиграет».