— К Морозову… Третий этаж, кабинет триста семь, — буркнул он, даже не поднимая головы. — Прямо, направо и на лифте.
Лифт скрипел, постанывал и явно сомневался в целесообразности своего существования. Я предпочёл лестницу — быстрее и надёжнее.
Коридоры следственного управления напоминали больничные — серые стены, запах хлорки из уборных, смешанный с табачным дымом, и какая-то безысходность. По сторонам тянулись двери с табличками: «Отдел такой-то», «Допросная № 3», «Экспертно-криминалистический отдел». Романтика правоохранительной деятельности во всей красе.
Из одного кабинета доносился монотонный голос — кого-то допрашивали. Из другого — стук клавиатуры. Видимо, составляли протокол.
Кабинет триста семь оказался в самом конце коридора. Я постучал и услышал приглашение войти.
— Добрый день, капитан, — поприветствовал я.
Григорий Викторович Морозов сидел за стареньким деревянным столом у окна. Он поднял на меня красные глаза.
Мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, с редкой проседью в тёмных волосах. Лицо усталое, но внимательное. На столе у компьютера расположились стакан остывшего чая, пепельница с окурками и стопка папок из серого картона.
Обстановка кабинета была спартанской даже по меркам государственного учреждения. Металлический стол, два стула, сейф в углу, карта Петербурга на стене и портрет государя. Никаких личных вещей, семейных фотографий или декоративных элементов. Рабочее место человека, который не питает иллюзий относительно красоты мира.
— Александр Васильевич? — Морозов изобразил любезную улыбку. — Неожиданно. Дело Пилина закрыто за… Думаю, вы сами уже знаете.
Он жестом пригласил меня сесть. Стул скрипнул под моим весом — мебель здесь не меняли с прошлого императора.
— Григорий Викторович, у меня появилась информация, которая может быть важна для следствия, — я достал конверт из внутреннего кармана пальто и положил на стол. — Вчера вечером мне передали это письмо.
Морозов взял конверт.
— От кого?
— От Николая Пилина. Написано незадолго до смерти, полагаю.
Следователь резко поднял голову:
— Пилин умер от сердечного приступа. Никаких предсмертных записок в камере не находили.
— Тем не менее он нашёл способ исповедаться и даже нашёл того, кто передаст эту исповедь, — я кивнул на конверт. — Ознакомьтесь, пожалуйста.
Морозов надел перчатки, развернул листы и углубился в чтение. Я наблюдал за выражением его лица. Сначала — профессиональная сосредоточенность. Потом — удивление. А к концу письма на лице следователя отчётливо проступило напряжение.
— Интересно, — протянул он, складывая письмо. — Очень интересно. Спасибо, что принесли, Александр Васильевич. Это письмо, определённо, пойдёт в работу. Кто доставил письмо?